Наследие греха стр. 61
набросилась на Майкла так, что ее ненависть, смешанная с отчаянием, обожгла его, как огонь. – Что вы хотите со мной сделать?! – закричала она. – Вон! Вон отсюда!
Когда он ушел, она выхватила из кучи неглаженого белья дырявую простыню и набросила на клетку с птицей. От резкого движения и колебания воздуха зашевелилась та штука, которую мать называла неглиже, но ее Элизабет не боялась – пока та не касалась ее кожи, конечно. И за каким чертом ему понадобилось приходить сюда и ворошить все снова? Выпить, что ли, может, полегчает? Хотя на днях нисколько не полегчало, тоже верно… Да и выпивки у них в доме
отродясь не водилось.
Газеты, старые письма и неоплаченные счета, пустые сигаретные пачки и пара старых чулок с затяжками выпали ей навстречу, стоило ей открыть дверцы буфета. Девушка стала шарить в его темной глубине, среди пыльных ваз, оберток от рождественских подарков и игральных карт с загнутыми углами. Форма одной из ваз показалась ей обнадеживающей. Потянув ее на себя, она обнаружила, что это бутылка шерри-бренди, подаренного матери на день рождения дядей. Бе-е, гадость, липкий сладкий шерри-бренди… Присев на корточки прямо тут же, среди мусора, Криллинг налила бренди в заросший пылью стакан. Минуту спустя ей полегчало – настолько, что можно было бы встать, одеться и заняться этой проклятой работой. Но не бросать же открытую бутылку – просто удивительно, как мало, оказывается, надо, если начать на пустой желудок!
Горлышко бутылки снова задребезжало о стакан. Сосредоточившись на том, чтобы рука не дрожала, Лиз забыла следить за уровнем жидкости в стакане, и та все поднималась и поднималась, пока не перелилась, наконец, через край и не хлынула на розовые оборки.
Все кругом стало красным. «Хорошо, что мы не чистюли какие-нибудь», – подумала девушка и, взглянув на себя, увидела красное на розовом… Ее пальцы вцепились в нейлон и рвали, рвали его, пока тоже не стали липкими и красными. О боже!
Сорвав с себя халат, она топтала его ногами, вздрагивая при каждом соприкосновении с тканью, словно это была живая, осклизлая тварь, а потом бросилась на диван.
…Теперь у тебя нет никакой красивой одежды, тебе нечего показать Тесси. Она всегда так боялась, как бы ты не запачкалась, и вот как-то раз, когда мама сидела в доме с тетей Роуз и тем человеком, которого они называли Роджер, Тесси привела тебя наверх, к тете Рини и дяде Берту, и тетя Рини дала тебе передник, чтобы ты надела его поверх платьица.
Дядя Берт и Роджер. Единственные мужчины, которых ты знала, не считая папы, который вечно болел – «недомогал», как говорила мама. Дядя Берт был большим и грубым, и один раз, когда ты тихонько поднялась к ним наверх по лестнице, ты слышала, как он кричал на тетю Рини, и видела, как он ее ударил. Но с тобой он был всегда добр, называл тебя Лиззи. А вот Роджер тебя никак не называл. Да и с чего бы ему называть тебя как-нибудь, если он и не говорил с тобой никогда, а только глядел на тебя так, словно ненавидел?
Была осень, когда мама решила, что тебе нужно сшить праздничное платьице. Непонятно зачем – ведь ты никогда не ходила