Не мечом единым стр. 2
прочный узел, имя которому — обеспечение постоянной боевой готовности, высокой дисциплины и прочного политико–морального состояния личного состава полка. Никишов улыбнулся: — Все хорошо. Но обязательно что–то окажется неохваченным. И будем искать, где же недоглядели! Почему упустили!
— Тем и хороша служба! — в тон ему весело ответил Колыбельников, довольный, что Никишов не «пошерстил» план и его не придется переделывать. — Наш план не распорядок дня. Его не вывесишь под стеклом — раз и навсегда. Начнешь выполнять — уйма уточнений и дополнений посыплется! Почему–то старшие начальники только чистенький, так сказать, перспективный план рассматривают. А надо бы его после выполнения посмотреть — в два раза большая работа окажется. Да и вообще виднее, кто как работал и что сделал!
— Что ж, это мысль. Давай попробуем. С тебя и начнем.
— Не проявляй инициативы, ибо тебе же придется выполнять предложенное, — парировал шуткой Иван Петрович.
— Нет, ты дело говоришь. Может быть, даже всех замполитов полков соберем и пройдемся по одному из планов. Это будет полезно. Я иногда подолгу сидел над чьим–то планом и думал, почему же у нас произошел какой–то огрех или даже ЧП. Вроде бы вот так же все было продумано и предусмотрено. И знаешь, к чему в конце концов приходил?
— Нет, конечно.
— Все дело в том, что
мы планируем общие, крупные мероприятия. И довольны: охвачены все рядовые и офицеры. А беда исходит обычно от какого–то одного рядового или офицера. Понимаешь? Один что–то совершит или нарушит, и от него, как круги на воде, начинаются неприятности. О чем это говорит?
— С людьми надо больше работать, лучше их знать! — уверенно сказал Колыбельников.
— Точно! Это самое главное. Служил я в Забайкалье, замполитом батальона. А заместителем по политчасти в полку был фронтовик, опытнейший политработник, подполковник Лагода Степан Григорьевич. У него планы знаешь какие были? На одной страничке. А работал — как художник! Всех, вплоть до рядовых, знал досконально. К нему люди тянулись, как к отцу родному, доверяли самое сокровенное. Если он что пообещает — обязательно сделает. А скажет: «Надо!» — все наизнанку вывернутся, а то, что «надо», выполнят наилучшим образом. Степан Григорьевич никогда ничего не упускал, не забывал: все у него вовремя, пунктуально, требовательно, но без нажима. Принести ему какую–то беду, неприятность? Да боже упаси! Свои же однополчане сжуют тебя заживо и выплюнут!
— А может, и нас сейчас так же уважают? — лукаво спросил Колыбельников.
— Может быть, — задумчиво ответил Никишов. — Только нас за что–то другое уважают. У комиссара Лагоды шесть орденов было, из них два Красного Знамени. Он несколько слов человеку скажет — так они на всю жизнь в душу западали. Почему так у него получалось, до сих пор понять не могу. И слова вроде бы те же, которые мы говорим. Но вот если он их сказал — уже совсем по–другому они звучали. Он в бою, в самых трудных испытаниях, себя показал, поэтому, наверное, в него вера неограниченная. А мы с тобой — пока вот вроде этих планов, как ты говоришь, перспективных, все в нас вроде бы заложено основательно, однако высшей проверки — боем — мы с тобой еще не прошли.
Колыбельников покачал головой и возразил:
— А я не согласен!
— Почему? — удивился Никишов.