Несерьезная книга об опухоли стр. 102
к человеку озаряют и объединяют людей. Я смотрю фильм и думаю: что он чувствовал, когда умирал, повторяю эту фразу миллион раз! Что он чувствовал? Задыхаюсь. Становлюсь им, пытаясь эмпатически вчувствоваться, вжиться в его состояние. Пытаюсь – не то слово; оно само, мое существо, вживается в состояние отца. Это действие великого искусства – чувствовать чужую муку как свою, физиологически растворяясь в ней без остатка.
Но нельзя раздирать себя все время этой мукой: «А в сердце, как в море, – прилив и отлив / Я сменою крайностей жив» (Юргис Балтрушайтис). Пойми, невозможно думать об этом постоянно – это путь саморазрушения, путь клинический и в общем известный и поддающийся классификации. Надо жить. Живи и не принуждай себя к постоянному трауру. Пушкин завещал, чтобы Н.Н. носила по нему траур только два года: какое чувство жизни здесь, моцартианское, легкое, принятие жизни как таковой, вместе со смертью. Мы загоняем в слова свою боль, чуть-чуть отдаляясь от нее, отстраняясь или, точнее, остраняясь, глядя в нее как в зеркало. Конечно, наш язык несовершенен и слова, даже самые тонкие, полупрозрачные, как крылья бабочки, никогда полностью не выразят твоего чувства потери. И знаешь, почему? Потому что это чувство меняется. Спокойствие – это то, что даровала (страшный глагол, но по-другому не скажешь) смерть отца. После его утраты я ничего не боюсь. Когда-то, когда тоска меня разъедала изнутри как серная кислота, я сочинил стихотворение, которое помогло мне выжить, поскольку переосмыслил и воплотил ту муку, ту пустоту, которая черной рукой стиснула мне живот изнутри и повернула по часовой стрелке (помню это ощущение). Стихотворение, в общем, об обретении языка, горизонтов понимания и в то же время само стихотворение и является этим языком.
А жизнь как темный лес, чем дальше – тем трудней,
Тем ниже сумерки, накатистей и гуще,
И только силуэты средь ветвей,
Каких-то призраков, давно здесь не живущих.
За каждым деревом все мнится некий знак,
Не озарение, но тусклый отблеск света.
Луна, прошу, развей сей липкий мрак,
Раскрась его, рассей… Но тщетно, тщетно.
Ах, только бы не сбиться мне с пути,
Бредя в глухо-слепом непониманье
Зачем, куда и почему идти,
Кому в такую даль нести посланье,
И в чем оно заключено, скажи,
Иль дай язык мне, чтобы обозначить
Все эти тени, блики, миражи
Добра и зла. Но тщетно, неудача.
Господь, хоть я не веровал в тебя,
Хоть отрицал твое существованье,
Прошу, не оставляй сейчас меня,
Не унижай меня своим молчаньем.
Но он молчит. Лишь ветер в вышине
И где-то в травах хруст неловкой мыши,
Прогрызшей дырку в ветхой тишине.
Все спит уже. Так тихо. Еще тише.
Все тише, тише движется земля,
Еще чуть-чуть – и вот остановилась,
И темнота до черноты сгустилась,
Движенье сфер упало до нуля.
Но вот, пройдя чернильный свой накал,
Ночь отошла, остыла, побледнела,
И лунный луч, прорезав облака,
Посеребрил листву белесым мелом,
И по стволам дерев спустился свет,
Достигнув пунктуации травинок,
И я пошел вперед, увидев след,
Как будто вновь обретший веру инок.
Так я обрел новую систему координат, язык, пунктуацию, в каком-то смысле самого себя – нового, живого, ради моего отца, который каждой минутой своего существования говорил мне: живи,