Несерьезная книга об опухоли стр. 100
жизнь, потому что именно таким – счастливым, нежным к людям и любящим жизнь – был мой отец.
Свет, о котором ты пишешь, возник и у меня в душе, когда папа умер: смерть будто бы нивелировала все мои земные невзгоды; все преобразилось, стало восприниматься в другом масштабе. То, что обычно мне казалось важным и животрепещущим, проходило мимо меня, и я не удостаивал это ни единым сокращением лицевого мускула. Поначалу я тоже собирал из кусочков образ отца, но потом я понял, что это психологически меня угнетает. Я вспоминал, что сам отец говорил мне о смерти близких: это нужно воспринимать стоически, спокойно, не падая духом… Я долго не мог понять, что он имел в виду, но со временем понял. Жизнь и смерть – два полюса бесконечного круговорота природы, которые нужно принимать. Природное принятие мира – вот что всегда меня поражало в отце, когда он ежедневно бродил в любую погоду и в любом состоянии по лесу.
Сейчас острая боль по отцу прошла: он кажется мне где-то в отдалении, смотрящим откуда-то на меня. В это «откуда-то» я верю как в единственного моего бога. Любое свершение в жизни, поступок, явление, удачу, провал я соотношу с той шкалой ценностей, которая была у моего отца. Я просто думаю: гордился
ли он мной? укорил бы меня? Или просто промолчал?
То одиночество, о котором я пишу, – это, скорее, онтологическое одиночество человека вообще, а не внешняя изолированность. Человек по сути одинок, и пробиться к нему, прорасти травой в него, заглянуть за границу внешней отчужденности человека от человека очень сложно. Только в любви, в творчестве… Это осознание человеческой отчужденности было помножено на то, что, потеряв отца, я потерял собеседника, друга. Я до сих пор не чувствую потери непосредственно отца: просто ушел очень важный в моей жизни человек. И когда это случилось, мне очень хотелось с кем-то поговорить об этом, просто чтобы факт смерти оформился, перестал быть в невесомости, заземлился. «Но скорость внутреннего прогресса больше чем скорость мира, / Это – основа любой известной изоляции», – очень верно сказано у Бродского. Сознание быстро прогрессировало и в конце концов заблокировало мысль об отце как о длящейся существующей реальности, превратив его в воспоминание. Это Фрейд называл «работой горем» – болезненный, но необходимый для человека процесс. Я понимаю, что где-то глубоко во мне, в подсознании сумеречные образы смерти, боль, ощущение бесприютной бесконечной пустоты существуют, и иногда, в минуты диалога с самим собой, они вылезают, просачиваются, выполаскивая сознание, пропитывая его какой-то тихой тоской по детству. И кажется, что внутри тебя существует некто, укутавшийся пледом и забившийся в самый темный угол твой души, кто тебе дороже всех на свете… Так у меня отражается тоска по отцу – ностальгией по детству, по сказочному снежно-солнечному миру, в котором все было на своих местах и не могло быть иначе. Это – даже не знаю, как назвать – психологическая идентичность, что ли?
Ты размышляешь о бытии и небытии – но для меня это еще не сформировавшиеся категории, я в них не разобрался. Пока я вижу только реальность, смену приливов и отливов, приходов и уходов, которые нужно принять как данность и не задумываться, в чем их