НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 25 стр. 302
панамериканизма, заставляющие на всю Вселенную смотреть сквозь звездно-полосатые фильтры, хорошо понимает один из героев книги Джефф Спендер, вступившийся — единственным из землян — за древнюю марсианскую культуру:
«Когда я был маленьким, родители взяли меня с собой в Мехико-сити. Никогда не забуду, как отец там держался — крикливо, чванно. Что до матери, то ей тамошние люди не понравились тем, что они-де редко умываются и кожа у них темная. Сестра — та вообще избегала с ними разговаривать… И я отлично представляю себе, что, попади отец и мать на Марс, они повели бы себя здесь точно так же. Средний американец от всего необычного нос воротит. Если нет чикагского клейма, значит, никуда не годится…»Донкихотство Спендера, его попытка если и не отстоять Марс в неприкосновенности, то хотя бы отсрочить неизбежное вторжение, конечно, обречена на провал. Но и донкихоты нужны — одним тем, что подают пример. Спендер гибнет, однако остается капитан Уайлдер, а с ним — спендеровское сомнение.
Пока же ничего у Спендера не вышло, и — началось:
«Земляне прилетали на Марс. Прилетали, потому что чего-то боялись, и ничего не боялись, потому что были счастливы и несчастливы, чувствовали себя паломниками и не чувствовали себя паломниками. У каждого была своя причина. Оставляли опостылевших жен, или опостылевшую работу, или опостылевшие города; прилетали, чтобы найти что-то, или избавиться от чего-то, или добыть что-то, откопать что-то и зарыть что-то, или предать что-то забвению. Прилетали с большими ожиданиями, с маленькими ожиданиями, совсем без ожиданий».Все это уже было на памяти у американцев: Великое Заселение континента, суровый быт поселенцев, дух «фронтира». Немудрено, что голос Брэдбери прямо-таки дрожит от романтической приподнятости, когда он рассказывает о подвиге Дрисколла, взрастившего первое дерево на Марсе («Зеленое утро»), и другого американца, Хетауэя, своими руками воскресившего утерянных жену и детей, чтобы не пропасть в одиночестве («Долгие годы»), когда он говорит вообще обо всех рядовых пионерах, руками да смекалкой превращающих чуждый безжизненный мир в новый дом, теплый и уютный.
Но грех было бы не помнить и о том, что сопутствовало подобной романтике. Дрисколл и Хетауэй — настоящие американцы, такими бы гордились и наверняка воспели Уитмен и Мелвилл. Но и Сэм Паркхилл, открывший сосисочную на берегу древнего марсианского моря, — такой же национальный «герой», над ним не преминул бы зло поиздеваться Марк Твен. И хотя в последующих новеллах цикла так и не появятся марсиане — «индейцы», их почему-то подсознательно ожидаешь от рассказа к рассказу…
Брэдбери честен по отношению к соотечественникам, его пером водит история его страны. Вот почему «Марсианские хроники» — это как бы «воспоминание о будущем» наизнанку: предчувствие прошлого.
Только хочется писателю верить, что марсианская культура отстоит себя перед нашествием бескультурья и нового «машинного» варварства. И в книге о Марсе, этой удивительно полифонической вещи, в каждом «такте» мы слышим одну пронзительную ноту: упрямое сопротивление марсианского мира, противящегося насилию, тихо, подспудно отторгающего инородное. Как тут не пожалеть о том, что рассказ «Были они смуглые и золотоглазые» так и не был включен окончательно в текст «Хроник»! Здесь точно схвачено главное: можно сколько угодно переиначивать, переименовывать то, что уже имело имя, но покуда неизменной остается суть, имя ее также остается вместе с