НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 25 стр. 304
грустит: еды, товаров, брошенных в спешке, навалом, — живи не тужи! («Безмолвные города».) И, наконец, Хетауэй. Он проживет на Марсе двадцать лет — проживет, чтобы умереть в кругу любящей родни (не беда, что все это искусственное, воссозданное из небытия руками и разумом человека, испугавшегося одиночества), да старого друга по Четвертой экспедиции, капитана Уайлдера, к тому времени вернувшегося на опустевший Марс из дальнего рейса («Долгие годы»)…
Эти грустные новеллы — как предчувствие финала. А две последние, датированные августом и октябрем 2026 года, — это уже финал.
Двадцать семь лет прошло с начала полетов на Марс, и двадцать — с момента смертоубийственной войны на Земле. Обернулась один раз часовая стрелка «Хроник», но пришла-то отнюдь не в исходное состояние. Все так же, как было до прихода землян на Марс, и не так. Марс пустынен, но к этому времени почти полностью опустела и Земля.
«Жизнь на Земле никак не могла устояться, чтобы хоть что-то сделать как следует, основательно. Наука слишком стремительно и слишком далеко вырвалась вперед, и люди заблудились в машинных дебрях, они, словно дети, чрезмерно увлекались занятными вещицами, хитроумными механизмами, вертолетами, ракетами. Не тем занимались: без конца придумывали все новые и новые машины- вместо того, чтобы учиться управлять ими. Войны становились все более разрушительными и в конце концов погубили Землю…»В словах героя новеллы «Каникулы на Марсе» — вся горечь души Рэя Брэдбери, прекрасно понимающего, что не «человечество вообще» повинно в том, что произошло. Писатель не расставляет политических акцентов, но его совесть художника беспощадна по отношению к соотечественникам, и у читателя не остается сомнений, по чьей именно вине была развязана термоядерная катастрофа. Слишком уж все в «Марсианских хрониках» — американское…
Но еще лучше писатель говорит о человечестве, «заблудившемся в машинных дебрях», в коротком рассказе «Будет ласковый дождь». Это и не грусть, и даже не гневная проповедь — святая ярость рвалась из груди Брэдбери, пока пальцы отбивали на клавиатуре машинки этот маленький реквием по человечеству. Сколько же надо было перестрадать, чтобы новелла — самая «земная» в хрониках — впечатляла больше, чем добрая дюжина иных романов о конце человечества в атомном пожаре!
…Все погибли, а Дом — механизированное чудо века — жив. По-прежнему исправна электроника, все так же, будто ничего и не произошло, Дом обслуживает несуществующих хозяев, холит их, кормит, защищает, развлекает. И если правда, что вещи — продолжение людей, созданы по их образу и подобию, то и этот Дом многие говорит о людях. Не обо всех людях, а о тех, что жили в обществе, символом которого
стал Дом, живое воплощение доведенной до идиотизма страсти к комфорту. Истерически-подозрительный, наглухо закрытый для всех «чужих» («самосохранение, граничащее с психозом»), полный какого-то своего, механического, «самомнения» и внешней респектабельности — так и видишь воочию сияющую, самоуверенную, стопроцентно-американскую улыбку Дома! Механически-бесчеловечное равнодушие, скрытое обязательной улыбкой на фасаде, — нужен ли символ прозрачнее?
Как и Дом, люди поначалу пытались бороться с опасностью, старались что-то противопоставить нашествию машин, не одушевленных человечностью. Ведь любимые стихи хозяйки Дома, которые тот продолжает, словно в издевку, декламировать изо дня в день, не о рычагах и винтиках, а о природе, весне… Но — не вышло…
И когда не вышло на