Ночлег в чужой квартире стр. 11
сейчас она опять замкнется…
— Ну и как долго тебе этого хватало? — спросил он, спокойной «преподавательской» интонацией как бы отделяя ее рассказ от них сегодняшних, отодвигая его в безопасное, остывшее прошлое, откуда факты доходят до нас обкатанными, лишенными эмоций, растерявшими свои болезненные шипы.
Это подействовало — она подняла взгляд.
— Сейчас вспомню… Пожалуй, долго, почти год. — Она отвечала, морща лоб, старательно, как врачу больная, не понимающая логики и цели вопросов и озабоченная лишь одним: ответить точно.
— Ведь я его видела часто, раз в неделю, а то и больше. По крайней мере, знала, что могу увидеть, когда захочу. И Света мне звонила — это его жена.
— А он?
— Ни разу, — сказала Марина.
— Ну и как думаешь — почему?
Она пожала плечами:
— Наверное, боялся, не так пойму. Что–нибудь лишнее подумаю.
— А про тот случай на берегу вспоминал?
— Ни разу.
И опять в голосе ее не было ни горечи, ни обиды — только желание точно ответить на вопрос.
— Что с тобой происходит, конечно, догадывался?
Она улыбнулась, и Батышев подумал, что для девушки с такими красивыми зубами она улыбается довольно редко.
— Дурак бы догадался, — сказала она. — Я как–то пыталась заговорить — и двух слов не дал сказать. «Малыш, не надо, я все знаю. Не надо об этом». И все.
Батышев вдруг поймал себя на том, что смотрит на происшедшее ее глазами. Только он и она, вокруг пусто. А ведь в драме по меньшей мере три лица…
— Жена младше его? — спросил он.
— Да, ей сейчас двадцать восемь. Мне двадцать один, ему тридцать пять, ей двадцать восемь.
— Она к тебе как относилась?
— Хорошо. В основном хорошо. Наверное, жалела — не знаю.
— Ну а дальше?
— Что дальше?
— Рассказывай!
— Так нечего рассказывать, — невесело возразила она. — Так и тянется до сих пор.
— В каком смысле тянется?
— Люблю его.
— И дома бываешь?
— И дома бываю.
— Детей у них нет?
— Мальчишка, — сказала Марина, и губы ее растянулись от удовольствия.
— Сам–то он кто? По профессии?
— Конструктор. Хороший, но не ах!
— И никто другой тебе за это время не нравился?
— Если бы! — с горечью бросила она.
— Так, — сказал Батышев, — ясно. Дай–ка сообразить… И опять она посмотрела на него, как больная на врача — с доверием и надеждой.
Батышев задумался, но ненадолго. Теперь, когда он знал все или, по крайней мере, основное, девушка не казалась такой уж сложной. Двадцать один год — просто молода. Вполне нормальная первая любовь — безрассудная, безнадежная, все как положено. Только нелепо затянулась. Хотя и это естественно: ведь тогда, на берегу, у девчонки был сильнейший эмоциональный шок. Еще бы! Ночь, костер, река, странный, умный, грустный мужчина — и на песчаной косе голая дрожащая девочка, у которой все впервые. От одного количества впечатлений можно получить нервный сдвиг! Кстати, при такой шикарной декорации мужчине вовсе не обязательно быть умным и странным. Вполне достаточно просто — быть. Хорошо еще, парень удовлетворился эстетическим удовольствием…
— Чему вы улыбаетесь? — спросила девушка.
— Так, — сказал он. — Мне бы твои заботы вместе с твоими годами.
Теперь, когда девушка была ему ясна, она сразу стала проще и ближе. И у драмы ее непременно должен был отыскаться благополучный конец. Все–таки прекрасная вещь первая любовь, особенно если удается вовремя от нее избавиться.
Батышеву уже не думалось о сне, его тянуло к дальнейшему разговору, как умелого шахматиста, стоящего за спиной новичка, тянет подсказать выигрывающий ход.
Он снова улыбнулся, и Марина спросила:
— Я какую–нибудь глупость выдала, да?
— Знаешь что? — сказал Батышев. — Там еще вроде по сухарю осталось. Поставь чайник, а?
Девушка прошла на кухню, и он, не дождавшись, пошел за ней, встал рядом и начал объяснять то, что ему самому в общем было уже ясно.
— Видишь ли, — начал он мягко, — может быть, дело вообще не в нем. Только в тебе. Семнадцать лет! Ну, не попадись тебе тогда он — все равно бы в кого–нибудь влюбилась. Возраст такой! Через месяц, через год… Ты просто была обречена на любовь, а он оказался в нужном месте в нужный момент.
Она слушала внимательно, не протестуя.
— Правда, это длится уже четыре года, — признал Батышев. —