Новые мифы мегаполиса стр. 75
его губ и ноздрей…
Кривая страшная улица, поблескивая трамвайными рельсами, вела под уклон. Уродливые дома следили за Джером с усталой нехотью присяжных. Вердикт был вынесен в позапрошлой жизни, но исполнители приговора медлили. Почему?
Джер понял вдруг, что он еще недостаточно пуст. Оставалась память, и ее шевеления уже стали порождать новые мысли и чувства. А Джер не хотел снова чувствовать боль. Пустота комфортнее. Значит, надо стереть память, чтобы окончательно стать ничем.
С каждым шагом Джер старательно забывал себя.
Это оказалось несложно.
Ночь — подходящее время, чтобы забыть все. А большой город — нужное место.
Дома — и те кончились. Мертвый,
лунный, безвоздушный пейзаж расстилался вокруг. Забор производственного предприятия — с одной стороны. Забор недостройки, обернувшейся свалкой — с другой. Люди здесь не ходили, боялись. А нелюди брезговали.
Звук собственных шагов поразил Джера, как аплодисменты в пустом метро.
Он остановился.
Кто — он?
Никто.
Стало совсем спокойно. Дальше можно не идти. Он медленно сел на уютный асфальт.
Взгляд его, угасая, скользнул по бетонной панели забора, зацепился за чей-то рисунок, сполз ниже… «GeR»!!
Тэг — как тавро — раскаленным металлом прожег его душу. Он вскочил с криком боли.
Кто он?
Джер!!!
Джер разразился бессвязной руганью, подскочил к забору, заметался вдоль него в поисках чего-то, чем можно было бы уничтожить…
Что?
Рисунок. Подпись. Забор. Себя! Всё!!!
Так хорошо было быть никем… Так покойно.
Но нет — он, прежний, в самонадеянности и гордыне оставил знак, осквернил пустоту ложью смысла. И вот — наказан. Выдернут из нирваны забвения. Чтобы вернуться, нужно стереть свою ложь.
Ведь истина в том, что нет ничего.
Джер схватил кусок кирпича и стал наносить рисунку удары, кроша кирпич о бетон. Он бил, как живого противника, он ненавидел — и оттого дрался нерасчетливо и слепо, он черкал косыми линиями, и кирпичная крошка летела из-под пальцев. Он рассадил и поцарапал руки, кровь пятнала рисунок наравне с кирпичом…
Пусть будет ничто!
Кирпич кончился.
Джер отпрыгнул и замер, тяжело дыша, как боксер, вырвавшийся из клинча.
Он уничтожил свой тэг. Но белый контур рисунка, исчерканный и замазанный, по-прежнему проступал, был виден слишком отчетливо.
Джер тяжело задышал, готовясь к новой схватке. Он готов был сломать забор голыми руками, расколоть бетон на куски — если это единственный способ вернуть граффити в небытие.
И себя.
Главное — себя.
Позади вкрадчиво зашуршали шины. Он не слышал, как машина подъехала, услышал лишь, как она притормаживает… Остановилась.
Джер все понял, не оборачиваясь. Втянул голову в плечи в ожидании удара. И вдруг, неожиданно для себя самого, рванулся вбок, косыми прыжками пересек пустую улицу, нырнул в подворотню, прошил навылет захламленный дворик, вывалился в тихий переулочек, остановился, отдышался.
Ночь серела, стремительно оборачиваясь утром.
За ним не гнались.
От реки тянуло могильным холодом.
Зазывало туда, вглубь. Прорвать неуклюжим телом маслянистую пленку поверхности, ввинтиться торпедой в неподатливую упругость воды, упрямо уйти на глубину, вдохнуть стылую жидкость, смыть наконец жжение в горле и в легких, позволить вискам разорваться от боли, потерять себя в последней, бесцельной вспышке отчаяния — зная, что тело уже не успеет наверх.
Перестать быть.
Джер шел по набережной, засунув руки глубоко в карманы джинсов — иначе