О хождении во льдах стр. 15
чего-то, при этом одна из них плюхается прямо в воду. На сыром лугу валяется забытый кем-то пластмассовый футбольный мяч. От стволов деревьев идет пар, как от живых существ. Я делаю передышку на скамейке за Зеедорфом, потому что боли в бедре не дают покоя. Болеть начало еще ночью, и я не знал, как положить ногу. Ночлег обошелся в двенадцать марок, включая еду. Поваленные стволы деревьев отливают против света серебром, от них идет пар. Чижи, канюки. Канюки сопровождают меня всю дорогу, начиная с Мюнхена.
Понедельник, 2.12
Бёзинген – Зеедорф – Шрамберг – Хоэншрамберг – Мемориальный дом – Хорнберг – Гутах. В Шрамберге все еще выглядело прилично; жаркое из гуся, игроки в скат. Один из них, когда проигрывал, вскакивал с места и ходил возбужденный между столами. Поднялся к крепости, оттуда вдоль гряды холмов к Лаутербахской долине, вместо того чтобы идти низом, и тут вдруг, безо всякого предупреждения, пошли шварцвальдские хутора и также, безо всякого предупреждения, зазвучал совсем другой диалект. Вероятно, я принял несколько неправильных решений подряд относительно своего маршрута, но в конечном счете, оценивая все это постфактум, можно сказать, что курс сложился верный; плохо только, что у меня не хватало нервов на то, чтобы повернуть назад, когда я осознавал ошибочность своего решения, вместо этого я исправлял ошибку, принимая еще одно ошибочное решение. Но я ведь все равно держусь воображаемой прямой линии, хотя это в действительности и не всегда возможно, но в целом отклонения не слишком велики… Лес расступился, открыв долину с высокими склонами, потом за последним домом начался крутой подъем к Мемориальному дому, по ту сторону холма я снова вышел на дорогу. Какая-то пожилая женщина, пухлая и бедная, собиравшая тут хворост, заговорила со мной, перечислила всех своих детей, кто когда родился, кто когда умер. Чувствуя, что я тороплюсь, она затараторила в три раза быстрее, сокращая на ходу целые судьбы, опустив для краткости смерть трех детей, к которой она все же потом вернулась, не желая совсем уж вычеркивать ее из рассказа: и все это на диалекте, из-за которого мне трудно следить за ходом повествования. Пережив кончину всех своих потомков, она ничего не захотела рассказывать о себе, сообщив только, что собирает тут хворост каждое утро; я с удовольствием задержался бы тут.
По дороге вниз я, прихрамывая, обогнал прихрамывающего человека. Спуск к Хорнбергу настолько крутой, что я чувствую нагрузку на колени и ахиллово сухожилие. На пятке, там, где начинается сухожилие, образовалось уплотнение: такое ощущение, будто связки находятся в футляре. В темноте я подергал дверь освещенного коровника, две пожилые женщины занимались дойкой, кроме них тут еще две девочки, десяти и пяти лет. Старшая девочка была поначалу очень напугана, потому что, как выяснилось позже, была уверена, что я грабитель. Потом она прониклась доверием, и мне пришлось рассказывать ей о джунглях, змеях и слонах. Она пыталась каверзными вопросами загнать меня в тупик, чтобы убедиться, правда ли то, что я рассказываю. Кухня у них очень бедненькая, обстановка убогая, но обе женщины не раздумывая предоставили мне угол для ночлега. Одна из них все удивлялась, что же такое случилось с Фредди, ведь он так прекрасно пел и так дружил с гитарой. Здесь же вертелась маленькая иссиня-черная кошка с белым пятнышком