Обещание нежности стр. 104
поняла, что сейчас они говорят на разных языках, и улыбнулась, проведя рукой по его щеке.
— Я просто хотела подарить тебе что-нибудь на память. Ведь, наверное, в детстве ты мечтал о чем-нибудь так же отчаянно, как мечтают все дети — истово, страстно, до слез… Мечтал, правда же?
— Ну наверное… Только я плохо помню. Я потерял память, и все в моем сознании так смутно, так перепутано. Но если уж я в детстве и мечтал о чем-то, так это наверняка…
— О чем? — поторопила запнувшегося возлюбленного девушка.
— О подзорной трубе! — Он ляпнул это, почти не подумав, по какому-то велению свыше, не рассуждая и не задумываясь. Сам того не замечая, бывший бомж вдруг в мгновение ока превратился в того самого мальчишку со Сретенки, который, чувствуя инстинктивное недоверие одних взрослых и вежливое равнодушие других, долгие годы своими единственными друзьями считал звезды. И, потянувшись к той, что стала его единственной, настоящей звездой, считая весь этот разговор шуткой, он прошептал, прижимаясь губами к ее русому, слабо пахнущему ромашкой затылку. — Как видишь, у меня губа не дура. Уж если просить подарок, так сразу на миллион… Я бессовестный, да?
— Отчего же? — рассеянно возразила она. — Я не говорила тебе, но у меня остались кое-какие средства. Я вполне могу подарить тебе подзорную трубу.
«Подарить — и уйти от тебя к тем самым звездам, о которых ты мечтаешь, — мысленно добавила она. — Как знать, может, это и правда будет лучший поступок в моей жизни?…»
Она давно уже не хотела жить, но знать об этом ее случайному, хотя и первому в жизни возлюбленному, милому и чудаковатому бездомному сторожу, было вовсе не обязательно. Конечно, он дал ей на прощание немало утешения; он был совсем не похож на хамоватых, недалеких и алчных людей — всех этих юристов, риелторов, родственников, — которые окружали ее в последний год. Но даже он, с его трогательной и доверчивой любовью, не в силах
был стереть из ее памяти ни ужаса первых дней одиночества, когда она осталась в особнячке совсем одна, ни подлых расспросов и уговоров людей, заинтересованных в ее доме и ее наследстве, ни — самое главное — казенных коридоров психушки, где ее «обследовали» по просьбе двоюродного деда на основании его же рассказов о «неадекватном поведении» внучки после смерти бабушки… Какая грустная ирония судьбы, думала девушка. Этот человек, обнимающий ее сейчас с такой благоговейной робостью, отдал бы все на свете, лишь бы восстановить свою память. А она — она тоже не пожалела бы ничего, но только ради совсем обратного. Собственно, она и не жалеет — ради этого, ради забвения, она решила отдать свою жизнь.
Да, всего того, что подарил девушке ее ласковый и случайный друг — его нежности и искренности, тепла и любви, — казалось ей в эту пору ее жизни явно недостаточно, чтобы все-таки задержаться на этой земле. Остаться там, где ничто уже больше не обещает ни встречи с близкими, ни подлинной радости?… Нет уж, увольте. Жить без тех, кто покинул ее так рано и жестоко, жить без всякой профессии и даже без стремления обрести ее, без интереса к будущему и без всего, что могло бы напомнить ей о прошлом, — жить так казалось