Обещание нежности стр. 98
потом и внучке превосходное домашнее образование… Детство ее больше всего именно благодаря бабушке было наполнено музыкой и акварелями, английскими неправильными глаголами и французскими спряжениями, и ни одна наука не давалась ей тяжело или с отвращением (все было легко, играючи), и ни одного дня не осталось в памяти серым или скучно-тягостным. Ни одного — кроме того, единственного, не серого, но непроглядно черного дня: того самого, когда ее молодых родителей не стало, и она уже навсегда оказалась на попечении двух стариков, занимавших сначала большую квартиру на первом этаже старинного особнячка в центре Москвы, а потом — за дедовы заслуги — и весь особнячок в целом.
Родители были вирусологами — молодыми, веселыми, полными жажды жизни и любви к приключениям. Их поездки «по братским странам» (вроде Анголы или Мозамбика) приводили в ужас разумную бабушку, но поощрялись и поддерживались дедом, высоко ценившим людей, посвятивших жизнь выполнению интернационального долга. И когда однажды вспышка неведомой хвори унесла в одной из этих самых братских стран население целой провинции, той же мутной инфекционной волной оказались смыты и несколько советских врачей, прибывших для помощи и консультаций своим африканским коллегам. Ее родители, к сожалению, оказались среди этой горстки врачей…
Она была совсем мала тогда, но и сейчас помнила маму и папу до потрясения ясно, так, точно только вчера видела их воочию. «Разговаривай с ними, — напоминала ей бабушка, широко крестя внучку перед отходом ко сну. — Рассказывай маме и папе все, что приключилось с тобой за день, ладно? Пусть они знают все про тебя…» И она так и делала, превратив эти мысленные беседы с ушедшими родителями в ежевечерний, теплый и ласковый ритуал. Ее жизнь никак не изменилась: уроки французского, музыка, акварель. Дед перед смертью успел, к счастью, приватизировать квартиру, и им с бабушкой казалось, что они всегда будут жить здесь вдвоем, тихо и бережно коротая вечера, слушая Моцарта, гладя по черной шерсти кота и вспоминая ушедших. Но откуда ни возьмись всплыл в их жизни дедов младший братец — бойкий и ушлый нотариус, которого не слишком-то привечали в доме при жизни главы семьи, но который теперь вдруг потрясал перед бабушкой какими-то бумагами и объяснял ей сложные законы российского наследования недвижимости.
Оказалось, что родной брат деда и правда имеет какие-то права на долю имущества. Квартира в особнячке была оформлена на одного только деда, но с незначительными нарушениями, грозившими тем не менее после огласки разрушить их маленький независимый рай. Бабушка растерялась, подписала непонятные ей самой бумаги, оговорив в них, что окончательной и единственной наследницей всей ее доли останется любимая внучка, и ушла из жизни как-то быстро и странно, даже не болея, просто не проснувшись однажды утром в своей кипенно-белой постели. А уж когда на особнячок нашелся заинтересованный покупатель, планировавший открыть в нем казино, то запугать осиротевшую девчонку («Ваша приватизация была незаконной! Особняк все равно будут сносить! Ты останешься на улице!») и уговорить ее променять свое ненадежное имущество на квартиру в центре Москвы оказалось и вовсе проще простого. Девочка долго боролась за свои воспоминания, но это не принесло ей ничего, кроме горя; потом долго болела, лежала в больнице, плакала, вспоминая о бабушке… и вопреки всему упрямо и глупо