Оглянись стр. 38
ты сказал, Сергей? — прохрипел он. — Я не понял, что ты сказал…
Кто-то стиснул его ладонь. Рядом на коленях стоял Вартанян. Он втянул голову в плечи и мелко дрожал, сдувая с кончика носа мутные капли.
— Он… Он… подорвал себя… Последним… Всю группу перебили, он был последним… Побоялся попасть в плен… Положил «эфку» на живот…
Вартанян больше не смог говорить, затряс головой и опустил ее на колени.
Нестеров закрыл глаза и мучительно простонал сквозь зубы, словно ему наступили на рану.
Звягин тормошил спящих солдат:
— Подъем! Выезжаем! Бойцы, подъем!
Трое солдат подняли Нестерова на руки. Воблин крикнул ему издалека:
— Нестеров, ты ничего не пиши родителям Шарыгина! Я сам. Я напишу все, как было, слышишь?
— Только про трофейные «афошки» не забудь… — процедил Нестеров.
— Что? Ты что там вякнул, лейтенант? Ты на что намекаешь, Нестеров?
Внутри бронетранспортера, пока тот со страшной скоростью мчался по дороге, Нестеров задыхался, шарил в темноте рукой, вскрикивал от боли, когда БТР подскакивал на воронках. В сознании его хаотично метались мысли, кричащие фразы сыпались как проливной дождь: «Зачем пацаны погибли? Ради чего? Ради выродка Воблина? Ради вонючих денег?.. Или я виноват в его смерти? Я не остановил, не запретил. Мне хотелось удовлетворения. Вот, мол, пусть сходит, понюхает пороха, выполнит сложную задачу — это не бабу трахнуть… Разве я так думал? Я так думал? Нет же! Неправда! Я так не думал! Я не мог отменить приказ Воблина. Это армия. Это война. Здесь иногда думать и поступать по совести — преступление… Какая несправедливость! Шарыгина и его бойцов больше нет. Их больше нигде нет, и никогда больше не будет. Ужас. Ужас…»
* * *В приемном отделении госпиталя толпились врачи, только прибывшие из Союза. Их еще не успели переодеть — они были в брюках навыпуск и в рубашках с галстуками. Когда в коридор внесли Нестерова на носилках, медики, толкаясь, расступились в стороны, освобождая проход. Глядя на небритого, бледного человека в грязном, темном от крови свитере, приумолкли. Кто-то поддержал носилки, кто-то распахнул настежь двери перевязочной.
Его опустили на пол. Нестеров попытался приподняться, стыдясь своего вида, но не удержался на руках и рухнул на пол.
— Воды! — крикнул молоденький лейтенант и сам побежал к рукомойнику.
Нестерову совали под нос нашатырь. Он был в сознании, морщился и отворачивался.
Солдат-фельдшер, стоящий в дверях, громко сказал:
— Обширное осколочное ранение…
«Это у меня? — не понял Нестеров. — Какое, на фиг, обширное осколочное? Не может быть!»
Стало тихо. Врачи отступили к стене, освобождая проход. Гремя ботинками, солдаты внесли в отделение носилки.
«Нет, это
не про меня. Это о Шарыгине», — понял Нестеров.
Голова и плечи сержанта были накрыты курткой с зелеными лычками. Открытыми были только ноги. К черным ботинкам прилипли комочки рыжей глины. Тело покачивалось в такт носилкам. Все было забрызгано бурой кровью — брюки, бушлат, даже носилки.
Как много было у Шарыгина крови!
«Он — мертвый? — леденея, подумал Нестеров. — А вдруг ошибка? Может быть, еще можно его спасти? Сейчас медики чудеса делают. Надо только им рассказать, какой это хороший парень. Попросить, чтобы очень постарались. Трансплантацию сердца, пересадку кожи — все, что угодно, но только оживить!.. Потому что мне не жить с мыслью, что