Оглянись стр. 39
я виноват… Мне не выдержать этот груз. До старости еще долго. Всю жизнь носить этот крест на себе — это невозможно…»
Носилки не занесли в перевязочную. Два санитара, гремя сапогами, прошли в глубь коридора, в темноту.
«Почему его понесли туда? Что там — морг? А может быть, реанимация? — лихорадочно думал Нестеров. — Все врачи здесь, почему его понесли туда?..»
Фельдшер склонился над Нестеровым.
— Потерпите немного, не волнуйтесь, — сочувствующе сказал он. — Сейчас вас подготовят к операции… Все будет хорошо…
— Слушай, братишка, — прошептал Нестеров. — Ты соображаешь в медицине? Надо помочь Шарыгину.
Фельдшер заморгал глазами.
— Какому Шарыгину?
— Ну вот, только что сержанта на носилках понесли. Ранило его сильно…
Фельдшер, глядя на Нестерова широко раскрытыми глазами, силился что-то ответить.
Молчание фельдшера Нестеров понял по-своему.
— Я тебя очень прошу, помоги. Все, что нужно, я сделаю все! Денег хочешь? Двести чеков? Триста… Пятьсот дам! Ты только скажи, что надо, я все сделаю!
— Он умер, — едва слышно произнес солдат. — Ничего нельзя уже сделать… Ему разворотило гранатой живот…
— Ну, прошу тебя, — умолял Нестеров. — Ну, осмотри его сам, вытащи осколки, сделай искусственное дыхание, переливание крови… Если бы я умел, то не просил бы… Не слушай врачей, попробуй сделать что-нибудь. Пусть один шанс из тысячи… Прошу тебя!
— Вносите следующего! — крикнули из перевязочной.
Фельдшер присел у носилок и с состраданием посмотрел на плачущего офицера:
— Он умер, поймите… На животе разорвалась граната… У него порваны все внутренности. Все можно было бы сделать, но у сержанта нет сердца…
Нестерова подняли на руки, внесли в перевязочную, раздели, положили на холодный жесткий стол. Фельдшер прикрыл голое белое тело офицера простыней.
Врачи обступили стол. Женщина в очках срезала ножницами грязный, пропитанный кровью бинт. У окна, спиной к Нестерову, сидела медсестра и заполняла формуляр:
— Звание?
Нестерову подали стакан с водой:
— Выпейте!
— Спирта бы…
Его не поняли.
— Звание?
— Лейтенант.
Он склонил голову набок и увидел себя в зеркале. Черное лицо и прозрачное тело. Посреди груди — дырочка. Всего одна крохотная дырочка. А у Шарыгина нет сердца…
— Должность?
— Командир взвода.
Его знобило. Холодные, чистые руки врачей коснулись груди. Фельдшер низко склонился:
— Вам плохо?
— Когда же я наконец умру?..
— Фамилия?
— Нестеров…
Врач крепко сжимал его запястье, прощупывая пульс.
Фельдшер приложил к ране тампон.
— Срочно на операцию. Срочно, — сказал негромко один из врачей.
Офицеры расступились, и Нестеров увидел Ирину. Она молча смотрела на него, и в глазах ее застыло недоумение.
«Чистенькая, накрахмаленная, — вдруг с отвращением подумал Нестеров. — Музыка, танцы… Как это все гадко! И ты тоже виновата, что Шарыгина уже нет…»
— Тебе больно? — спросила девушка.
«Почему она здесь? Что она спрашивает? Шарыгина унесли туда, а она здесь. Хоть бы заплакала, что ли?»
— Ты не узнал меня? — одними губами прошептала Ирина и вымученно улыбнулась.
— Ненавижу, — с трудом выдавил из себя Нестеров.
Все поплыло перед его глазами, замелькала заслонившая собой мир цветастая мозаика, закружились, как грампластинка, замысловатые геометрические фигуры — они переплетались, наслаивались друг на друга, стекали тягучими цветными слоями с острых граней белоснежных гор, дробились на радужные брызги, и Нестеров падал и падал в бесконечную пропасть все глубже, все дальше…
* * *Палата. Ослепительный белый свет. Настолько ослепительный, что лицо следователя из