Огненная земля стр. 104
вцепиться в берег и держаться, пока не подоспеет вся армия. Скажи офицерам — попадет к рядовым, а там просочится к населению, а там и к тем шпионам, что оставлены врагами.
— Я согласен с вами, — сказал Мещеряков.
— Когда мы высадим главные силы северо-восточнее Керчи, тогда только пусть они узнают о значении своего подвига… Таково же мнение маршала.
Генерал посмотрел в окно машины усталым и задумчивым взглядом.
Машина подходила к окраине Тамани.
Красноармейцы контрольно-пропускного пункта, заметив командующего, вытянулись во фронт, откозыряли. Генерал нехотя поднял морщинистую руку к голове, но вдруг оживился, обернулся назад.
— Узнали кого-нибудь? — спросил Мещеряков.
— По-моему, ребята из моей двадцать пятой Чапаевской. Я их, пострелов, всех в лицо знал. Как дрались! Чудесный народ… — Генерал откинулся на сиденье, обратился к Мещерякову: — Прошу довести до сведения и сознания всех матросов и офицеров десанта: храбрецы, наиболее отличившиеся при форсировании пролива, будут представлены к званию Героев и награждению орденами…
В городе машины рассредоточились и пошли к назначенному месту неодновременно.
Командующий взглянул на часы.
— Мы потеряем лишних полчаса, — сказал генерал, словно извиняясь. — Я хочу проехать к памятнику запорожцам.
Машина повернула в боковую улицу.
— При обороне Одессы интерес к истории города принес большую пользу, — сказал командующий. — Это помогало в беседах с людьми… Помогало, так сказать, «обратить взор». Севастополь был для меня действительно священным русским городом. Я не мог без волнения ходить по Малахову кургану, по тем местам, где ходили Нахимов, Корнилов, Истомин… А памятник погибшим кораблям наполнял мою душу трепетом. Как тяжело, помню, я расставался с Севастополем! Мне казалось, что почетнее умереть на каком-либо бастионе, подобно севастопольским адмиралам. Но приказ и чувство долга были выше. И все же день оставления города был самым тяжелым днем моей жизни…
Машина буксовала на рыхлом подъеме, размятом гусеничными тягачами и танками. Автомобиль рычал и повизгивал.
С пригорка свалилась гурьба мальчишек и наперегонки понеслась к машине.
— Сохранились ребятишки, — тепло заметил
генерал. — Так и прорастет молодняк. Туго, не сразу, но прорастет. Как дубнячок.
Одолев подъем, машина мягко покатила по мокрому песку. По бокам появлялись редкие домики с черепичными и камышовыми крышами и частые развалины; торчали почерневшие трубы. Иногда за изгородями угадывались махровые астры или оранжевыми точками в поблекшем бурьяне мелькали гвоздики.
— Древний городишко, — сказал Шагаев, — а наружно — станица и станица. Крымская или Абинская, пожалуй, почище и побогаче были.
— Крымская и Абинская в праправнуки Тамани не годятся, — заметил Мещеряков. — Здесь, как в Египте, с каждого камня на тебя смотрят века.
— Интересно, как люди древности, располагая примитивными средствами сообщения и такими же познаниями в географии, умело и точно определяли стратегические пункты… — задумчиво произнес командующий, словно отвечая на собственные мысли. Он поднял глаза, сразу повеселевшие и очень добрые. — Как вам известно, Тамань отвоевал у хазар еще Святослав. Из Киева именно сюда пришел он и создал здесь свое удельное княжество. Когда мы взяли Тамань, мне принесли высеченный на камне герб города. Я приказал отправить его в музей. На гербе сверх эмблем рыболовства и соляного промысла — великокняжеская шапка. Видите, какая штука! В честь удельного русского княжества. Тамань, или, как ее называли, Фанагория, Тмутарха, может быть, самое давнее поселение и крепость в Предкавказье.
— А Новороссийск,