Огненная земля стр. 102
с удовольствием выговаривал ее имя.
— Я смотрю, Николай Александрович, на эту чудесную картину… И думаю… война издалека красива, а?
— Возможно, Таня.
— На перевале, помню, плохо было. Там давили, стискивали ущелья. А вот чтобы так снаряды оставляли следы, я не видела там. Если расскажешь, не поверят. Сочинила, мол, девчонка…
Таня засмеялась.
Смех ее заставил Батракова очнуться от нахлынувших дум о семье.
— Кто тут?
— Главстаршина Иванова, Таня, — ответил Горбань. — Она ничего. Пускай…
— Ну их! — Батраков, чтобы не раздражаться, прибавил шагу.
Через несколько часов марша Тамань выросла неясными очертаниями низеньких домиков, мелких деревьев. На окраине поджидал Степанов. Сюда же подъехал на машине Гладышев.
— В кюветы! В кюветы! — закричали красноармейцы, выставленные у въезда в город.
Два снаряда упали в полукилометре. Взрывом осветило домик под очеретовой крышей и голую высокоствольную акацию. Грохот еще долго затихал в степи.
Квартирьеры подъехали на грузовой автомашине и доложили Гладышеву о местах расквартирования дивизии. Колонна втянулась в Тамань.
— Вы видели, Николай Александрович, как два бризантных упало? — сказал Фуркасов. — Невольно вспоминаю кавказского офицера в бурке, с двумя пистолетами… Как там у него: «Тамань — самый скверный городишко из всех приморских городов России. Я там чуть-чуть не умер с голода, да еще вдобавок меня хотели утопить».
Дождь стучал по брезентовым крышам фургонов. Попалась заночевавшая на улице батарея тяжелых орудий. Артиллеристы сидели у тягачей и у лафетов.
Батальон прошел почти через весь городок, спускаясь и поднимаясь по холмистым скользким улицам. Все было темно, неприветливо, сыро. Наконец остановились у каких-то домиков и сараев. Люди с фонарями развели роты на постой. Моряки заполняли дома, сараи, навесы, крытые камышом и соломой. Полк Степанова передвигался дальше, в конец улицы.
Глава двадцатаяУтром северный ветер перегонял облака от Азовского моря к Черному, но проглядывало и солнце. Дождевые туманы недолго задерживались на местных почвах, растворенных песком и как бы согретых близко залегающей нефтью. Поля и заброшенные огороды лежали мокрые, затоптанные войсками. На участках с изломанными будыльями кукурузы и подсолнуха ржавели брошенные немцами пушки и снаряды. В степи валялись автомашины, перевернутые, сожженные или просто брошенные впопыхах и ободранные теперь до скелетов.
По дороге от Соленого озера к Тамани мчались легковые машины. Здесь и «ЗИСы», забрызганные грязью, и вездеходы, с тактом хорошо воспитанных подчиненных бежавшие на почтительной дистанции.
В одной из машин ехал маршал — представитель Ставки. Он высок, и ему пришлось изловчиться, чтобы удобно усесться в машине.
Маршал воевал с юных лет — ему привычны были поля сражений и хлам на них, всегда остающийся после разбитого противника, и вороньё над полем недавней битвы, издалека чувствующее поживу.
Сидевший позади молодой подполковник внимательно и жадно рассматривал брошенные орудия, скелеты машин, воронки, залитые водой и окруженные вырванной взрывами землей.
Маршал скосил глаза к подполковнику:
— Фанагория…
— Где, товарищ маршал?
Маршал указал на холмистое, поросшее дикими травами место, господствующее над степью и над морем.
— Неужели та самая, суворовская Фанагория, товарищ маршал? — спросил подполковник.
— Та самая. Эта крепость — последнее звено в цепи крепостей, возведенных на Кубани при основании так называемой «линии». Суворов командовал пять лет Кубанским казачьим корпусом и много сделал для этого края…
— Я этого не знал.
— Неудивительно. — Маршал, не поворачивая туловища, посмотрел на