Огненная земля стр. 84
заданный хриплым голосом простуженного человека. Ее поддержал офицер из батальона. Это был Горленко. «Товарищ майор! Она поработала с нами. Севастопольцы и ей должны сказать спасибо!» — «Так ты-то чего страдала вместе с нами, деваха?» — более ласково спросил командир батальона. «У меня немцы убили мужа. Мужа убили». Майор присмотрелся к ней внимательно: «Где убили?» — «Под Москвой». — «Под Москвой…» — протянул с уважением майор.
Горленко напоил ее чаем из алюминиевой фляжки, дал хлеба и овечьего сыра. Потом приписали, по ее просьбе, к батальону медицинской сестрой. Уходя из дому, она видела, как мальчишка тянулся к ней пухленькими ручонками.
Все в ее воспоминаниях было светло до страшной черты, проведенной по жизни беспощадной рукой войны. На ее плечи как будто взвален был непосильный груз, который вот-вот раздавит ее. Подчас была она нервна, грубила начальству. Ее называли холодным словом: «недисциплинированная». Правда, люди внимательно пытались разгадать причину ее поступков, заглянуть в ее душу, но она не могла делиться со всеми. Ее мысли были там, в городке, отделенном от нее только невысокой лесистой грядой. Потом город освободили. Но он был пуст и зловещ. Куда-то угнали ее добрую мать с ребенком. Может быть, по кремнистым дорогам, под кнутом и прикладом, пошла она с внуком на руках…
— Как тяжело! — простонала Таня.
Слова, произнесенные вслух, заставили обернуться к ней стоявшего рядом комендора.
— Шли бы спать, сестра, — сказал он. — Тут зябко. — И, помолчав, добавил: — Кабы не вахта, я давно бы похрапывал в кубрике…
Таня слышала комендора, но, что он говорил, не поняла. Она жила сейчас в своем собственном мире, и не хотелось уходить из какого-то полузабытья, и пусть в мыслях кружилось все — и хорошее и худое, — но она была сама с собой.
Низкий по тону гул чужих моторов, нараставший со стороны Крыма, словно разбудил Таню. Теперь она слышала и гул хорошо работавших авиационных моторов, и шум моря. Ей показалось, что в разрыве облаков появилась и исчезла большая крестообразная тень.
Боевая тревога разбудила всех. Повернули пулеметы, матово блеснули спущенные из приемников ленты. Связные перебрались поближе к штурманской рубке. Таня инстинктивно, как бы ища поддержки, очутилась возле Курасова.
— Иди вниз, Татьяна! — резко бросил он.
— Я останусь здесь.
Курасов, не обращая на нее внимания, наклонился к штурвальному, правая его рука легла на коробку машинного телеграфа. Самолеты сбросили осветительные бомбы, не накрыв каравана. Волны, освещенные мертвенным светом, как будто сразу застыли.
На парашютах спускались «лампы», тучи летели теперь растрепанные, дымчатые. Осветились берега, овальные спады высоток, покрытых кудряшками кустов, промоины овражин, выброшенный на песчаную отмель баркас.
— Триста тысяч свечей каждая бомбочка, — сказал Шалунов, вышедший из рубки. — Любой семье на всю жизнь освещения хватило бы.
Корабли пока не открывали огня, чтобы не обнаружить себя.
Парашюты с «лампами» опустились на воду, точно большие белокрылые птицы.
Вот они взмахнули крыльями, исчезло последнее белое пятно, и снова стало темно. Гул самолетов постепенно затих к весту.
Курасов тихо, но тоном приказания сказал Тане:
— Спокойной ночи.
Таня спустилась по отвесному трапу. В каюте на койке, прислонившись к стене, сидел доктор. Надя Котлярова устроилась у столика, поставив локти на раскрытую книгу со страницами, очерченными кое-где зеленым карандашом. Прямые волосы девушки