Огненная земля стр. 85
свесились, и на них болтался дешевый гребень. Надя спала, подперев кулаками полные свои щеки, покрытые веснушками.
Таня села рядом с подругой и машинально вытащила из-под ее локтей книжку. Надя не проснулась. Доктор скосил глаза, исподволь наблюдал за Таней.
— Да, — вымолвила она, смотря перед собой затуманенными от слез глазами.
— Таня, — позвал доктор.
Она встрепенулась:
— Вы не спите, Андрей Андреевич?
— Дремлю… Таня, вы, по-моему, напрасно раньше времени ослабляете свою нервную систему.
— Не понимаю, доктор.
— Что вы там делали наверху?
— Ничего… Приходили немцы и сбрасывали сабы.
— Установим, что сабы — это светящиеся авиационные бомбы, — сказал доктор. — Но зачем вам лишний раз наблюдать подвеску этих небесных ламп? От их света мне всегда становится не по себе.
— Почему?
— Кажется, это тот самый свет, которым освещена дорога туда, к большинству, как выражался Лев Николаевич Толстой.
Таня сняла мокрую куртку, повесила ее на стул:
— Картина была изумительная, Андрей Андреевич.
— Я знаю изумительные картины Иванова, Репина, Сурикова. Но сабы! Собачья кличка. Недостойно называть их культурным словом «картина».
За тонкой обшивкой колотилось море. Поскрипывало железо. С иллюминаторов капало. Казалось, что море уже просачивается в каюту. На крючке покачивалась фуражка Курасова, сшитая, в подражание фуражке Звенягина, с узкими полями и прямым козырьком. На стене висела фотографическая карточка Тани. Таня была снята в берете, из-под ворота морской шинели виднелся китель, окаймленный белым подворотничком, через плечо перекинута лямка санитарной сумки. Таню снимал военный фотокорреспондент после возвращения батальона с перевала. Курасову карточка сопутствовала в походах и, как он уверял, приносила ему счастье.
Продолжительно зазвонил колокол. Надя приподняла голову, повела сонными и мутными глазами:
— Боевая, Таня?
— Да, — произнесла Таня.
— Когда только дойдем до Тамани! Ночи краю нет.
Надя прикрыла уши ладонями и опять задремала.
— У нее великолепная нервная система… — сказал доктор. — Там, кажется, начинается еще одна изумительная картина.
От орудийных выстрелов задрожал корпус корабля. Открыл огонь крупнокалиберный зенитный пулемет.
— Разбудите Котлярову.
Доктор невольно вздрагивал, хотя он делал усилия, чтобы сдержаться. Таня растолкала подругу, и та проснулась, потерла кулаками глаза.
— Воздух, — спокойно установила Надя.
— Раненых придется перевязывать здесь, Котлярова.
— Есть, товарищ майор медицинской службы.
Надя деловито очистила столик, накрыла полотенцем и принялась извлекать из сумки шприцы, флаконы, коробку с хирургическим инструментарием.
Взрыв авиационной бомбы прошел ржавым, скрежещущим звуком по всей обшивке. Корабль тряхнуло. Доктор очутился у дверей каюты. Тонкое листовое железо отделяло их сейчас от бездонных глубин Черного моря. Небольшая пробоина, и вода ворвется сюда.
Скорострельные пушки продолжали бить. Корабль, трясясь и напрягая свои машины, мчался вперед.
Доктор понял, что корабль ведет бой, и люди там, наверху, и люди в трюмах, отсеках не потеряли присутствия духа. Стеснительно оглянувшись, он прикрыл глаза. На висках его пульсировали утолщенные зигзагообразные жилки.
Стреляли соседние корабли. Звуки боя там, наверху, разлетались по огромным просторам моря и воздуха, а здесь… Их металлическая узкая коробка, завинченная блюдечками иллюминаторов, с дверью, придавленной снаружи, ныряла в волнах, стучала и гудела. Послышался характерный свист пикирующего бомбардировщика. Корабль круто развернулся, и в каюте всех бросило влево. Грохнуло далеко за кормой.
— Раненых пока нет, — сказал доктор, — но нас самих, кажется, доколотят…
Таня взяла в руки книгу, страница была подчеркнута Курасовым:
— «Всякое живое существо в силу инстинкта боится