Около кота стр. 121
слуг! – свистящим шёпотом заявил Баалару. – Он всегда говорил, что это низко и подло – бить беззащитного!
Да, братья, знаю, бывают такие высокородные, которым слугу поучить невместно. Слишком много у них в мозгу благородства. Только мозг – он ведь не безразмерный, и избыток благородства подчас оборачивается недостатком ума. Ведь если слуг не держать в строгости, они ж всё развалят и разворуют!
– Что, вообще никак и ни за что не наказывает? – присвистнул я. – Это ж никакого порядку не будет.
– Ты не понимаешь, – вздохнул Баалару. – Есть у нас порядок, но не потому, что боятся они, а потому что огорчить не хотят. Не по страху потому что, а по любви и уважению.
Подумал я тут, что наверняка не обо всём графёныш знает, что жалеют его по малолетству и не все домашние обстоятельства открывают, но спорить не стал.
– А у твоего господина иначе? – помолчав, спросил он в свой черёд. – Он-то вас как, наказывает?
Ну, не про телегу же мне было ему рассказывать! А если просто о телеге умолчать, то получится у нас, как в дому Диурамиля Хидарай-тмаа. Но господин Алаглани не благородных кровей, и выйдет явная неувязка.
– Господин Алаглани добрый и справедливый, – сообщил я. – Но порядок строго блюдёт, да и сам посуди, как же без
порядку в таком важном деле, как аптекарское. Если нас в кулаке не держать, то лениться станем и со снадобьями чего-нибудь напутаем, а через то невинному человеку смерть может приключиться. И потому ежели кто из нас провинится сильно, то господин его прутом учит. И правильно, это знаешь как ум прочищает! Вот недавно я смесь целебную составлял, да всё напутал, из-за меня больному вовремя лекарство не приспело. И господин меня так отодрал, что неделю садиться не мог. Зато теперь уж со всем тщанием работаю!
Ну, приукрасил малость, зато вышло жизненно. Если даже допустить, что графёныш кому-нибудь перескажет наш разговор, то ни малейших странностей в поведении главного столичного аптекаря не будет. Аптекарь как аптекарь.
Баалару надолго задумался. А и впрямь, ну что тут возразишь?
– Ну, может, для господина простого происхождения это и разумно, – изрёк он наконец. – Но что позволено аптекарю, то недопустимо для аристократа.
– Очень я, смотрю, вы нежные, высокородные господа, – сплюнул я под ноги. – Тебя, небось, дома и не секли ни разу. Если в чём накосячишь, то с тобой умные разговоры ведут…
Забавно было видеть, как он сдулся.
– Ну… это же совсем другое. Когда отец сына розгой учит, это одно, это и в Посланиях завещано. Так это же сына… а для твоего господина ты просто слуга.
И тут уже я замолчал, потому что… Видите, как оно непросто всё? Даже кто я для него, и то непросто, а уж кто он для меня? С одной стороны если глянуть, то господин, коему я нанялся служить. С другой – сами понимаете. Работа есть работа. С третьей – очень возможно, что зло, долженствующее быть истреблённым с лица земли. А вот если с четвёртой посмотреть… Но смотреть с четвёртой будем не сейчас, дойдёт ещё речь до четвёртой стороны.
А меж тем прошли мы пустырь и оказались на Первой Медниковской. Да, братья, той самой, где не так давно