Около кота стр. 237
в крысиные норы, выяснив, что мы и впрямь охотимся, а также вырезав лучший наш отряд скорого спасения.
Но всё это было уже неважно. Я лежал, отвернувшись к ноздреватой каменной стене, и не помышлял о мести. Что мне душегоны? Когда-нибудь их выловят и спалят, но разве этим вернуть брата Аланара? Разве услышу я снова глухой и чуть хрипловатый его голос, разве назовёт меня кто-нибудь малышом (на что я немножко обижусь), разве коснётся его огромная, сминающая гвозди ладонь моих отросших волос? Разве кому-нибудь я теперь нужен? Да, вокруг полно добрых братьев, и они впрямь добрые. Они кормят меня и лечат, обучают разным знаниям и умениям, наставляют на верный путь. Они, не колеблясь ни на миг, защитят меня от кого угодно… И всё же… Будь на моём месте другой, ничего бы для них не изменилось. Никто из них не разбудит меня, когда я снова начну плакать во сне, и не станет, взяв на руки, баюкать как младенца, пока я не забудусь безмятежным сном. Для них я только послушник Гилар, а таких послушников в Надзоре не один и не два… Я лежал, и стена передо мной расступалась, открывала проход в серый мир, где никто меня не любит. Я не хотел туда идти, но разве кого-то это волновало? Камень за моей спиной смыкался, и ничего не оставалось делать, как шагать между двух стен – чёрной и белой, и я не мог понять, какая хуже. Оттого слёзы покатились по щекам, выжигая кровавые дорожки, я дёрнулся, и…
И оказался в тёмной камере, обнимающий холщёвую обивку тюфяка. У левой щеки моей урчал кот, а виски мои осторожно, кончиками пальцев, массировал господин Алаглани.
Я поглядел на свои пальцы – и в первый миг они показались мне окровавленными, словно я пытался разодрать каменный пол темницы. Но потом понял, что это всего лишь так упал скудный свет из окошка.
– Всё, Гилар,
всё, – бормотал господин Алаглани, не убирая, однако, пальцев от моих висков. – Я отправил ему твою боль, и сейчас получу силу. Вечером уже сможем уйти.
– Значит, не сразу он платит? – мне стало интересно. – Будь я и в самом деле купецким сыном, сказал бы – утром гвозди, вечером гроши.
– Да, обмен происходит последовательно, – кивнул господин, окончив, наконец, массировать. – По-разному бывает – когда через час, когда полдня ждать приходится. Но обычно пара-тройка часов. Главное, он всегда расплачивался честно.
– Тогда я посплю, – решил я. – А вы разбудите меня, как пора будет.
И, к огромной моей радости, не приснилось мне ничего.
Лист 37.
Мы дождались, когда солнце поднимется повыше и сгинет плотный, сырой туман, в котором видишь только пальцы вытянутой руки, не больше. Идти в таком тумане, конечно, не стоило. Зачем повторять ёлкин корень?
А вот когда солнечные лучи разорвали, развеяли пелену, когда заблистали на росе бесчисленными алмазами и изумрудами, когда загремел, затрещал, запиликал птичий хор – тогда мы и вышли из леса на луг, за которым ещё со вчерашнего вечера приметили какую-то дорогу.
Понятно, что под ночь никуда не сунулись, а устроили стоянку в лесу. Костёр зажечь труда не составило, остатков силы вполне хватило господину, чтобы щелчком пальцем породить в груде собранного хвороста огонёк.