Около кота стр. 252
куда мальчики за хворостом пошли?
Одна из баб молча показала рукой.
– Ну вот! – оживился аптекарь. – К востоку от деревни. А мы с юга шли, и потому никак не могли видеть, что там на опушке той творилось. А чтобы совсем уж твои недоумения, почтенный старец, разрешить, давай-ка спросим уцелевшего мальчика, вроде Хайгари его звать? Спросим, похож ли я на того дядьку. И похож ли сынок мой. Ну? Что стоите-то?
– В лихорадке он мечется, – глухо сообщила его мать. – Что ему сказать, не слышит, а с кем не видно разговаривает…
– А всё-таки давайте посмотрим его, – предложил господин. – Отец мой был лекарем, и с детства насмотрелся я, как он хворых лечил. Судьба иначе повернула, не пошёл по отцовским стопам, торговлишка показалась прибыльней. А всё же кое-что ещё помню. Хуже-то, почтенные, всяко не будет, у вас же тут ни знахаря, ни травницы даже простой…
– Что ж, – кивнул дед-предводитель, – а и в самом деле пойдём. Коли сможешь чем помочь, отблагодарим по скудным прибыткам нашим.
И мы пошли вместе с обществом, которое, похоже, раздумало брать нас в колья. Или, вернее сказать, отложило сию забаву до полного выяснения.
Идти всего-ничего оказалось – три дома. Но толпа с каждым нашим шагом прибывала, и когда мы оказались нужными перед воротами, за нашими спинами собралась вся деревня. И это в жароцвет, первый летний месяц! Вместо того, чтобы в поле корячиться… хотя их можно понять: если оборотень шалит, то лучше уж никуда из деревни не высовываться.
Тётка Асигунайи, расстроенная тем, что общество усомнилось в нашей причастности к перевёртышам, молча отворила ворота, впустила нас в дом. Ну, понятное дело, не всей деревней туда ломанулись, а только мы с господином да главный дед, коего, как выяснилось, Буарагилем звать, и он тут староста.
Хайгари лежал на застеленной каким-то тряпьём лавке, лицо его было красным, волосы растрепались, а пальцы рук, приметил я, всё время двигались. То сжимались, то разжимались. Будто он то ли ягоды собирал, то ли душил кого.
Господин Алаглани сел рядом с ним на корточки, положил руку на лоб. Взял запястье, пощупал пульс. Приподнял веко, хмыкнул. Потом нажал двумя пальцами куда-то под подбородком, и мальчишка открыл рот. Господин внимательно изучил цвет и шершавость его языка, затем слушал дыхание.
– Ну вот что, – сообщил он наконец. – Не настоящая это лихорадка, а просто малец натерпелся страху. Это скоро у него пройдёт, но сейчас надо уксусом его растереть. И пить отвар из стеблей заигрань-травы. Её тут, я видел, немало у вас растёт. Как она выглядит, знаешь? – спросил он деда Буарагиля. Тот молча кивнул. – Ну вот, пошли кого-нибудь собрать, и пусть листья оборвут, нужны только стебли. Промыть, колодезной водой залить, вскипятить и до заката пусть настаивается. И ещё, если есть тут у вас дубы, то заварить ему так же дубовый лист, но пить помалу, половину вот такой чашки в день, – показал он. – Ну а сейчас я что смогу сделаю, чтобы из бреда его в чувство привести. Пусть его разденут выше пояса.
Мамаша Асигунайи суетливо стянула с сына рубашонку, и господин Алаглани начал осторожными и медленными движениями массировать пацану спину. Казалось, он выдавливал на этой худой загорелой спине какие-то знаки.