Оливия Киттеридж стр. 172
кивнул:
— Тогда ладно. Хорошей вам прогулки.
Оливия двинулась было мимо, потом приостановилась и обернулась:
— Вы хорошо себя чувствуете? Вы сели, потому что устали?
— Я сел, потому что мне так захотелось.
Она махнула рукой, подняв ее над головой, и пошла дальше. Во время этой прогулки Оливия ничего не замечала — ни солнца, ни реки, ни лопающихся почек. Она шла и думала о Джеке Кеннисоне, оставшемся без жены, которая была такой дружелюбной женщиной. Он сказал, что его жизнь — ад, и, конечно, иначе и быть не может.
Вернувшись домой, она ему позвонила.
— Вы не хотели бы как-нибудь встретиться со мной за ланчем? — спросила она.
— Я хотел бы встретиться с вами за обедом, — ответил он. — Это дало бы мне возможность с нетерпением ждать чего-то. Если мы встретимся за ланчем, у меня останется еще довольно большая часть дня.
— Хорошо, — согласилась Оливия.
Она не сказала ему, что ложится спать вместе с солнцем, что по-настоящему пообедать в ресторане для нее все равно что засидеться далеко за полночь.
— Ой, Оливия, какая прелесть! — воскликнула Банни. — У тебя — свидание!
— Что за глупости ты несешь! — Оливия по-настоящему возмутилась. — Мы просто два одиноких человека, решившие поужинать вместе.
— Вот именно, — подтвердила Банни. — Это и есть свидание.
Странно, до чего это возмутило Оливию. И она не могла рассказать об этом Банни, ведь именно Банни произнесла эти слова. Оливия позвонила сыну в Нью-Йорк. Спросила, как малыш.
— Он замечательный, — заявил Кристофер. — Он ходит.
— А ты не говорил мне, что он ходит.
— Ага, он ходит.
У Оливии тотчас же выступил пот — на лице, под мышками. Было все равно, как когда ей сказали, что умер Генри: ей не сообщали об этом до утра. А теперь маленький родной человечек, новый родственник ее и Генри, там, далеко, в чужой стране — Нью-Йорке, — ходит в темной гостиной большого старого особняка. Она сомневалась, что ее пригласят погостить, поскольку ее прошлый приезд вышел, мягко говоря, не очень удачным.
— Крис, может, вам стоит приехать сюда летом ненадолго?
— Может быть. Посмотрим. Дел по горло, но, честно, мы хотели бы. Посмотрим.
— И давно он пошел?
— На прошлой неделе. Держался за диван, улыбнулся, потом отошел. Три полных шага сделал, только потом упал.
Послушать голос Кристофера, так можно подумать, что ни один малыш никогда и нигде на земле не делал первых шагов.
— А ты как, мам?
Счастье сделало его добрее.
— Ну, ты все знаешь. Как всегда. Ты помнишь Джека Кеннисона?
— Нет.
— Ну, это такой толстый недотепа, у которого жена в декабре умерла. Грустно. Мы с ним идем ужинать на следующей неделе, а Банни говорит, что у меня свидание. Это же надо — такую глупость сморозить. Честное слово, это меня ужасно возмутило.
— Пообедай с ним, мам. Считай, что это волонтерская работа или что-то вроде того.
— Хорошо, — сказала Оливия. — Ты совершенно прав.
В это время года вечера долгие, и Джек предложил встретиться в половине седьмого у ресторана «Раскрашенный руль». «Там у воды это должно быть самое приятное время», — сказал он. Оливия согласилась, хотя столь позднее время ее огорчило. Почти всю свою жизнь она ужинала в пять часов, и то, что он, скорее всего, привык поступать иначе, напомнило