Осень женщины стр. 114
Мориса. Он на мгновение застыл, и за это короткое мгновенье она исчезла.
Когда она ушла, он не нашел в себе мужества идти за ней. Между ними встала невидимая стена – он знал это, он чувствовал. Он бросился на кровать и зарыдал. Да, это правда: частица его жизни умерла. О чем он плакал? Об ушедшей любви? О себе самом? Без сомнения, он плакал над своим переменчивым, непостоянным существом, над собственной ничтожностью, которая открывается при расставании. Эта женщина, вся в слезах, только что вырвавшаяся от него, – это его молодость. Она унесла с собой в складках своего платья кровавые лоскуты его души.
«А Клара?»
Ее имя, фигура, аромат. При этом воспоминании он внутренне задрожал, и что-то мощное и чудное охватило его. Он упрекал себя за эту низкую радость, как промотавшийся повеса упрекает себя за тайное желание смерти богатого отца в надежде на наследство. Все доводы уже перестали иметь значение. Преступление состояло в том, что он покинул любовницу ради невесты. Он так долго мечтал об этом. Ночь плотно окутала город. Почувствовав голод, он вышел.
Мрачные, пустынные улицы, вымощенные торцами булыжника, тянулись как бесконечные коридоры. Время от времени из темноты появлялись медленно двигавшиеся экипажи, а затем два из них промчались в направлении Елисейских Полей. С тяжелой головой, усталый от дороги, измученный бурей эмоций, Морис жаждал движения, утомления, как будто в этом была надежда найти забвение. Он перешел Сену через мост Альма, очутился в аллее Боске и шел по ней до Военного училища. Там он заметил фонари большого кафе. Надпись на стекле гласила: «Завтраки и обеды по прейскуранту и по заказу». Вспомнив, что вышел ради еды, он вошел.
Кафе, популярное среди офицеров Военного училища, гудело шумом голосов. Некоторые посетители были в штатском, другие в форме. На столах стояли потертые тарелки и выцветшая мельхиоровая посуда. Здесь были также женщины, дочери лейтенантов, одетые по-провинциальному. Несколько работниц в темных платьях сидели за отдельными столиками с мужчинами и разговаривали тихо, склоняясь друг к другу.
Морис сел у самого шумного стола, пытаясь найти в этом хаосе хоть какое-то отвлечение. Он заказал бутылку шампанского. Слуга, уловив в его манере что-то неординарное, начал обслуживать его с подчеркнутым почтением.
Постепенно жара, шум и пары вина вытеснили из его головы тягостные мысли. После долгого обеда он вышел из ресторана и направился дальше, обогнув Марсово поле. На улицах, которые еще недавно были полны людей, теперь гулял только ветер. Это пустое, бескрайнее пространство, словно освободившее его от оков, помогло ему собраться с мыслями. Несмотря на всю глубину своего горя, несмотря на истощенность, его сердце, казалось, начало оживать. Как будто сквозь густую тьму пробивался неуловимый, едва заметный свет надежды.
О как противоречивы и изменчивы человеческие сердца! Никогда раньше Морис так остро не ощущал, что его сердце – лишь игрушка в руках судьбы. Еще не высохли следы слез Жюли, еще горели его собственные, но он уже слышал отдаленный зов нового будущего, новой нежности, других радостей и горестей.
Этот вечер, который он провел в бесцельных прогулках вдоль Сены, затем по тихим бульварам и пустынным аллеям Муэтт, навсегда остался в его памяти. Это было что-то странное, грустное, но необходимое, как переход