Осеннее солнце стр. 3
передач.
– Заяц!!!
Заорала Шнырова, вскочила и выставилась в окно, к зайцам она да, неравнодушна. Автобус тряхнуло, воздушные шарики под потолком разом разбежались по сторонам. Шнырова стукнулась плечом, зашипела, вернулась на место. На задних сиденьях злорадно улыбнулась Дрондина, я не видел, но мог поспорить, что это так.
– Зайцев много в этом году, – зевнул Колесов. – Это к грибам.
Колесов шуганул красный шарик, и, немного подумав, добавил:
– И ягодам.
Колесов знает приметы: лягушки квакают к дождю, зайцы скачут к грибам, думаю, он сам их сочиняет.
– И осень будет…
– По зайцу промазали! – возмущенно сказала Шнырова. – Надо лучше ездить, водитель!
В отместку водитель закурил.
Шнырову зовут Александра, Дрондину Наталья.
Шнырова стала ругаться, что в школьных автобусах курить нельзя, водитель включил музыку, прибавил громкости, а потом и скорости. Звучали мои нелюбимые песни, впрочем, мучился я недолго – справа заблестела Сунжа и скоро из-за поворота показалась угрюмая табличка «2.5 км. →» Я ее подновлял в мае, но краска оказалась дрянной, потекла и смешалась, отчего указатель приобрел кладбищенский вид. Впечатление усиливала проволочная петля, похожая на висельную – произведение Шныровой. Я эту петлю уже сорок раз снимал, всю весну, но Шнырова ее приделывала обратно. Она не любит Туманный Лог.
Автобус остановился. Шнырова выскочила первой, не прощаясь, не оборачиваясь, с независимым видом пошла в гору.
Дрондина прощалась с девочками, они смеялись и обещали созваниваться каждый день. Ага.
– Давай, Графит, пока, – Колесов хлопнул меня по плечу. – Заезжай летом, в кино сходим, в июне откроют.
– Если мопед починю, – ответил я. – Пока, Колесов.
Я подхватил рюкзак, поймал причитающийся мне шарик и направился к выходу.
На воздухе было прохладно и пахло прелой травой из канавы, Шнырова независимым зеленым пятном удалялась в перелесок, костляво отмахивая в сторону левой рукой. Шарика с ней не было, шарик она привязала к указателю. Указатель стал еще страшней.
Дрондина отличница, любит литературу, историю и биологию.
Шнырова троечница, не любит ничего. Разве что музыку и ИЗО, потому что на них ничего делать не надо.
Из дверей выбралась Дрондина, отдалилась от автобуса и выпустила из спичечного коробка слепней, закинула на плечи рюкзак, стрельнула пальцем вслед Шныровой.
– Опять она, – вздохнула Дрондина. – Опять с зайцами. Разве так можно?
– Да, – сказал я. – Зайцы-попрыгайцы, трудно не задавить.
– У нее и бабка такая, – Дрондина повертела у виска пальцем. – Сама дура и в дурдоме еще работает. Дрондины все полубелые. И папашка ее чиканько, а
мать по утрам в окно смотрит.
– Бывает, – сказал я. – Многие смотрят. Пойдем?
– Пусть эта уйдет сначала, – Дрондина плюнула вдогонку.
Шнырова скрылась, и мы пошагали через перелесок к реке.
Шнырова и Дрондина не выносят друг друга. Эта семейная вражда, вернее сказать, фамильная, и корни ее уходят в века. Во времена Крымской войны, пользуясь отсутствием Шныровских мужиков, Дрондинские отжали у соседей Ведмедёвские пожни. Вскоре вернувшиеся Шныровские отбили пожни обратно и обломали супостатам бока, а одному спину пополам перебили.
Сразу по окончании Крымской войны отменили крепостное право. Дрондиным вольность оформили сразу, а бумаги на Шныровых затерялись в губернских