Остроумие и его отношение к бессознательному стр. 355
зависимости, на самом деле обращается с ним, как некогда родители – или отец – вели себя с ребенком. Следовательно, мы получаем динамическое объяснение юмористической установки, предполагая ее суть в том, что личность юмориста сняла психический акцент со своего «Я» и перенесла его на свое «Сверх-Я». Этому весьма увеличившемуся «Сверх-Я» «Я» может теперь показаться крошечным, любые его интересы ничтожными, а при таком новом распределении энергии «Сверх-Я» должно легко удаваться подавление возможных реакций «Я».
Оставаясь верными нашему обычному способу выражения, мы должны будем вместо «перенесения акцента» сказать «сдвиг больших количеств зафиксированной энергии». Тогда спрашивается, вправе ли мы представлять себе такие мощные сдвиги с одной инстанции душевного аппарата на другую? Хотя это и выглядит как новое предположение, сделанное ad hoc, однако мы должны напомнить себе, что повторяем, хотя уже и не так часто, то, что принимали в расчет такой фактор при наших попытках метапсихологического понимания душевного события. Так, например, мы предполагаем, что различие между обычной фиксацией на эротическом объекте и состоянием влюбленности состоит в том, что в последнем случае на объекте сосредоточиваются гораздо сильнее, «Я» как бы опустошается объектом. При изучении некоторых случаев паранойи я сумел установить, что идеи преследования образуются, не проявляя ощутимого воздействия, пока позднее не приобретают на основе определенного повода размера зафиксированной энергии, позволяющего им стать доминирующими. И лечение таких параноидальных случаев должно было состоять не столько в уничтожении и в исправлении маниакальных идей, сколько в избавлении от присущей болезни фиксации. Чередование меланхолии и мании, чрезмерного подавления «Я» со стороны «Сверх-Я» и освобождения «Я» от этого гнета производит впечатление такой смены фиксаций, которую, впрочем, нужно было бы привлечь и для объяснений целого ряда явлений нормальной душевной жизни. Если до сих пор это имело место в незначительной степени, то причина заключена в привычной нам, скорее похвальной сдержанности. Область, в которой мы чувствуем себя уверенно, – это область патологии душевной жизни; здесь мы проводим наши наблюдения, вырабатываем наши убеждения. Суждению о норме мы доверяем прежде всего настолько, насколько расшифровываем изолированную и искаженную болезнью норму. Если бы эта робость однажды была преодолена, мы осознали бы, какая большая роль в понимании душевных процессов принадлежит как статическим отношениям, так и динамическим переменам в количестве энергии на фиксацию.
Итак, по моему мнению, представленная здесь возможность, что в определенном положении человек внезапно перемещает фиксацию своего «Сверх-Я», а далее исходя из этого изменяет реакции «Я», заслуживает поддержки. То, что я предварительно считал юмором, обнаруживает примечательную аналогию в родственной области остроумия. В качестве начала остроты я должен был предположить, что предсознательная идея на мгновение подвергается бессознательной обработке, следовательно, острота – это как бы вклад в комизм, совершенный бессознательным. Совершенно аналогично юмор – это как бы вклад в комизм через посредство «Сверх-Я».
Кроме того, мы знакомы со «Сверх-Я» как с грозным повелителем. Скажут: это плохо согласуется с той особенностью, что оно соглашается дозволить «Я» получение маленького удовольствия. Верно, юмористическое удовольствие никогда не достигает силы удовольствия от комического или от остроумия, никогда не изливается в смехе от души; так же справедливо и то, что «Сверх-Я», когда оно склоняется к юмористической установке, пренебрегает реальностью и обслуживает иллюзию. Но этому небольшой силы удовольствию мы приписываем –