Отпрыск Макгиллахи стр. 3
Килкока и рыскаю по пивным.
Я даже преклонит колена в церкви пастора Свифта и слушал раскаты его гуигнгнмоподобного голоса тотчас настораживаясь при звуке детского плача.
Сумасшедшая идея безрассудное преследование. Но я не мог остановиться, продолжал расчесывать зудящую болячку.
И вот поразительная немыслимая случайность, поздно вечером, в проливной дождь, когда все водостоки бурлят и поля вашей шляпы обвиты сплошной завесой миллион капель в секунду, когда не идешь - плывешь.
Я только что вышел из кинотеатра, где смотрел картину тридцатых годов. Жуя шоколадку "Кэдбери", я завернул за угол.
И тут эта женщина ткнула мне под, нос своего отпрыска и затянула привычное:
- Если у вас есть хоть капля жалости...
Она осеклась, повернулась кругом и побежала.
Потому что в одну секунду все поняла. И ребенок у нее на руках малютка с возбужденным личиком и яркими блестящими глазами тоже все понял. Казалось Оба испуганно вскрикнули.
Боже мой, как эта женщина бежала!
Представляете себе она уже целый квартал отмерила, прежде чем я опомнился и закричал:
- Держи вора?
Я не мог придумать ничего лучшего. Ребенок был тайной, которая не давала мне житья, а женщина бежала унося тайну с собой. Чем не вор?
И я помчался вдогонку за ней, крича:
- Стой! Помогите! Эй, вы!
Нас разделяло метров сто, мы бежали так целый километр через мосты над Лиффи вверх по Графтэн-стрит и вот уже Стивене-Грин. И ни души...
Испарилась.
"Если только, - лихорадочно соображал я, рыская глазами во все стороны - если только она не юркнула в пивную "Четыре провинции"..."
Я вошел в пивную.
Так и есть.
Я тихо прикрыл за собой дверь. Вот она около стойки. Сама опрокинула кружку портера и дала малютке стопочку джина. Хорошая приправа к грудному молоку.
Я подождал пока унялось сердце подошел к стойке и заказал:
- Рюмку "Джон Джемисон" пожалуйста.
Услышав мой голос, ребенок вздрогнул, поперхнулся джином и закашлялся.
Женщина повернула его и постучала по спине. Багровое личико обратилось ко мне, я смотрел на зажмуренные глаза и широко разинутый ротик. Наконец судорожный кашель прошел, щеки его посветлели, и тогда я сказал.
- Послушай, малец.
Наступила мертвая тишина. Вся пивная ждала.
- Ты забыл побриться, - сказал я.
Младенец забился на руках у матери, издавая странный жалобный писк.
Я успокоил его:
- Не бойся. Я не полицейский.
Женщина расслабилась, как будто кости ее вдруг обратились в кисель.
- Спусти меня на пол, - сказал младенец.
Она послушалась.
- Дай сюда джин.
Она подала ему рюмку.
- Пошли в бар, потолкуем без
помех.
Малютка важно выступал впереди, придерживая пеленки одной рукой, сжимая в другой рюмку с джином.
Бар и впрямь был пуст. Младенец вскарабкался на стул и выпил джин.
- Господи, еще бы рюмашечку, - пропищал он.
Мать пошла за джином, тем временем я тоже сел к столику. Малютка смотрел на меня, я на малютку.
- Ну, - заговорил он наконец, - что у тебя на душе?
- Не знаю, - ответил я. - Еще не разобрался. То ли плакать хочется, то ли смеяться...
- Лучше смейся. Слез не выношу.
Он доверчиво протянул мне руку. Я пожал ее.
- Макгиллахи, - представился