Отвага стр. 11
набережной» юные оболтусы, по идиотской мысли одного из них, взялись красоваться друг перед другом — кто «смелее» пройдет по балкону десятого этажа, держась за перила «с той стороны». По счастливой случайности дело обошлось без жертв. И не надо было вызывать «Скорую», чтобы отвозить в морг месиво из костей, мяса и крови, минуту назад бывшее великовозрастным младенцем (по своему разуму). Возможно, жизнь одного из них спасла их одноклассница — дочь хозяйки квартиры, которая оказалась по разуму взрослее и намного умнее своих сверстников, и хотя ее не пускали на балкон, кричала и стучала до тех пор, пока не сорвала шалунам-озорникам их сомнительное «удовольствие».
А сколько мы видим таких показных «смельчаков», которые бегут наперерез мчащимся машинам, картинно прыгают вниз головой в воду в совершенно незнакомом им месте, лихо мчатся на лыжах с горы, не потренировавшись как следует на горках поменьше, лихо разгоняют свой мотоцикл. А потом мы слышим скрежет тормозов, видим «Скорую» и носилки, уносящие то, что осталось от «смельчака». Видим тело утопленника со свернутой шеей, сломанной от удара о невидимый под водой столб или камень. Видим залитого кровью лыжника, которого несут товарищи, и исковерканный мотоцикл вместе с его изувеченным седоком.
Читаешь в газете о том, что в одной только Австрии после очередного горнолыжного сезона остаются в среднем пять-десять могил и еще несколько тысяч «смельчаков» — в больницах, и диву даешься: это что, современная разновидность берсеркерства? Или просто модная глупость?
Правда, в порядке самокритики надо признать, что только к концу жизни пришло понимание: показная лихость есть дурость, и более ничего. Да, было, мальчишками в войну собирали патроны, бросали их в костер и сами бросались в канаву, чтобы стреляло «как на войне». Или закладывали патрон без боеголовки в печку — и уж потом родители вынуждены были переходить к несколько односторонней «рукопашной», чтобы вколотить разум в головы своих отпрысков самым буквальным образом.
Стыдно вспомнить, но было уже «под двадцать», когда пытался вскочить на ходу в вагон набиравшей скорость электрички (двери тогда не были автоматически закрывающимися и кое-где оставались распахнутыми), привычно хотел схватиться за поручень, чтобы рывком бросить тело в тамбур, а поручня-то не оказалось — сломали, наверное, — рука хватнула воздух, и тело пошло вместо тамбура прямо в щель между несущимся поездом и платформой. Каким чудом рванулся вперед и распластался на платформе, не помню. За то по сей день помню очень выразительную и весьма нелестную характеристику, которую выдал мне старый железнодорожник, приводивший меня в сознание.
И было «за двадцать», когда на показ кинулся в волны, чтобы продемонстрировать «бесстрашие» друзьям-приятелям из крымского дома отдыха (хотя при таких баллах купаться было строго воспрещено). А потом был ужас бессилия, когда волна несет тебя к берегу и ты изо всех сил работаешь руками и ногами, и вот уже кажется, на берегу, а тебя опять относит назад, и берег опять недоступно далеко, и снова — вот он, и снова его не видать сквозь клочья пены, забивающие глаза и рот. И еще раз, и десятый раз. И сил нет кричать, и стыдно кричать, и все равно никто не услышит в шуме прибоя. И отчаянно отгоняешь мысль о том, что — все, конец, больше не выдержу и какая же глупая