Оззи. Автобиография без цензуры стр. 183
всё еще был уверен, что это шутка. Мы постоянно шутили над здоровьем Билла и на этот раз решили, что он опять притворяется. Я даже был впечатлен: как хорошо получалось нас развести. Тони тоже решил, что Билл просто шутит. Он как раз вышел прогуляться, когда приехала «Скорая», посмотрел на нее и сказал: «Это за Биллом».
Билл всегда был тем пастушком, который кричит про волка, понимаете? Помню, как-то раз, еще давно, я пришел к нему домой, и Билл сказал: «О, привет, Оззи. Ни за что не угадаешь! Я только что вышел из комы».
– В смысле, из комы? Это последняя стадия перед смертью. Ты же знаешь это, Билл?
– Я знаю только, что лег спать в пятницу, а сейчас вторник, и я только что проснулся. Это же и есть кома, так?
– Нет, это потому, что ты махнул таблетулек, выпил слишком много сидра и проспал три дня, придурок.
Но в этот раз оказалось, что Билл не придуривался. То, что у него заболела рука, было первым признаком серьезного сердечного приступа. Его родители оба умерли от сердечных заболеваний, так что это у него было наследственное. Билла целую вечность продержали в больнице, а потом он еще год не мог работать. Так что нам опять пришлось гастролировать без него, и было ужасно жаль. Когда же Билл наконец немного поправился, мы снова попытались поработать в студии, но на этот раз что-то не сложилось.
Пресса видела в этом проявление моего эгоизма. Но, честно говоря, не думаю, что проблема была в нем. Просто я изменился. Мы все изменились. Я уже не был тем сумасшедшим вокалистом, который постоянно дубасит в пабе, но при этом сразу выдает вокальную партию, как только Тони придумывает рифф. Больше у меня так не получалось. И к тому времени сольно я работал гораздо дольше, чем за все время с Black Sabbath. Если честно, трезвость тоже не сильно способствовала творчеству, хотя я по-прежнему серьезно сидел на наркоте. Я прицепился к врачу в Монмуте и заставил его выписать мне валиума. Благодаря своим запасам, сделанным в Америке, я принимал около двадцати пяти таблеток викодина в день. Мне постоянно нужно было себя чем-то успокаивать. Да и люди ожидали от этого альбома слишком много. А если бы он не получился лучше прежних, то в чем смысл вообще его записывать? Никакого.
Так что мы так его и не записали.
Я вернулся в Лос-Анджелес и жил в съемном доме в Малибу, когда вдруг позвонил телефон. Это был Норман, мой зять.
«О чёрт, подумал я. – Хороших новостей не жди».И их не было.
– Джон? – сказал Норман. – Твоя мать. Она совсем плоха. Ты должен ее навестить.
– Сейчас?
– Ага. Прости, Джон. Но врачи говорят, что всё плохо.
Прошло одиннадцать лет после ссоры из-за той истории с прессой, и с тех пор я нечасто видел маму – хотя по телефону мы помирились. Конечно, теперь я жалею, что не проводил с ней больше времени. Но мама точно не способствовала этому, потому что постоянно говорила о деньгах. Думаю, нужно было просто давать ей больше. Но я всегда считал, что всё, что у меня есть, – однажды закончится.
После звонка Нормана я полетел в