Падение Левиафана стр. 191
за руку.
– Ничего, мы это исправим. Делай, как я.
Она закрыла глаза, и миг спустя Ксан последовал примеру сестры. Катализатор тихо бессмысленно заворковал. Элви прерывисто вдохнула, у нее задрожали руки. Ей самой не помешала бы скорая помощь. Фаиз обнял ее за плечи, она позволила развернуть себя. Он хмурился: от беспокойства или от страха.
– Эй, Элви!
– Фаиз…
– Ну вот. Назовем это полевыми испытаниями нового протокола?
Элви сама себя удивила, рассмеявшись в ответ, пусть даже смешок и походил на рыдание. По корабельной системе прозвучал запрос на связь: ее искал Харшаан Ли. Она отозвалась, но не дала ему заговорить.
– Что там?
– Объект, кажется, стабилизируется, – сказал Ли. – Однако я наблюдаю…
До следующего слова сознание Элви расширилось, как будто челюсть отвисла, и она взорвалась в белизну.
Интерлюдия. Спящие
Спящий видит сон, и этот сон не похож на прежние.
Раньше маски бабушек нашептывали, манили, раскрывали свои секреты, а теперь его никто не встречает. Вместо встречающих – машина, и эта машина в непрестанном движении. Что-то – не совсем свет – переливается невидимыми никому цветами. Формы сцепляются и расцепляются быстрее мысли. Стрекот роя полон скрытого от него смысла. Спящий заглядывает в истину за сновидением и не находит в ней места для себя.
Но он должен найти или создать себе место, и
вот спящий воображает себя ближе, усилием воли внедряется в машину, и машина закусывает его, рвет его, обдирает, оставляя без кожи. Боль реальна, но она учит. В переливах не-света проявляется порядок, в смене форм – мелодия, в пении роя – полувнятные слова. Если спящего здесь меньше, если машина отбирает то, чего уже не вернуть, то взамен ему дается знание глубже костей.
Наступает следующее время, и спящий вводит кровоточащие руки в пространство между пространствами, вдыхает сквозь дыры в числе и создает из абстракции инструмент для вскрытия абстракции. Он видит механизм собственными чужими глазами, и его глубина потрясает и ужасает. Голос машины становится густым, величественным, наводит трепет. Бог нашептывает непристойные ругательства, которыми кончается мир. Темнота – это тьма древности, но ужас для него не имеет лица, а ему нужен путь, так что путь будет. Тысячи укусов, миллион иголочных уколов. Все, что не вмещается, будет сорвано.
И быкоголовый бог оборачивается к нему, и на нескончаемое мгновенье они узнают друг друга так близко, что между ними нет места именам. Между двумя, мертвыми без смерти, нет тайн. Их боли – одна боль, их усталости – одна усталость, их решимость свивается в один канат, тянущий их в обе стороны. Что-то разлетается, и рогатый бог с окровавленными боками обращает глаза к спящему. Колесики в колесиках в колесиках. Там, где не было никого, шествуют миллионы людей.
Спящий расправляет плечи и вступает в круг. Вне этого круга нет ничего. В нем есть нечто, и оно желает его смерти.
Бог, бывший человеком, находит человека, бывшего трупом, и время с грохотом рвется. Спящий чувствует, как истончается сон, и в его тонкости боль. Он способен лишь выдыхать, зная, что, когда выдох кончится, новых вдохов не будет. Он бьется как бешеная буря, но второй бьется как отступающее море.
Мертвый начинает умирать. Где-то в другом месте, чувствует он, рвется на части тело. Он слышит, как замирает бывшее у него сердце.