Память о розовой лошади стр. 657
ту скалу.
— Я ее уже заметил. И раньше я ее видел, — отозвался Бокарев. — Интересная очень скала, стоит, прямо как природный постамент.
— Прошлым летом у деда Петра Белоусова очень забавная история вышла с этой скалой. Все село до слез смеялось. Не совсем, правда, приличная история, но я вам ее расскажу, чтобы вы так не куксились, а повеселели. Представляете, он заставил Витьку взобраться на эту скалу и в нише выбить крупными буквами «Петр Михайлович Белоусов». А пониже — год своего рождения и тире... Рассказывают, что он написал завещание, по которому половина его хозяйства отойдет Витьке, если он после его кончины выбьет за тире дату его смерти...
Бокарев вскинулся:
— Как?..
— Просто. Вот так: год рождения и год смерти. Но ребята, они его очень не любят, потому что он их палкой любит наставлять, взяли и схулиганили: выбили на пустом месте за тире очень нехорошее слово. Так Витька, по указке старика Белоусова, то слово на двадцатый век переправил.
У Бокарева сильно забилось сердце, он так и рванулся к селу.
— Простите меня, но мне нужно туда, в дом, — торопливо сказал он. — Я там одно дело до конца не довел. А потом я вас смогу найти? Я вам все, все расскажу...
— Спросите, где живет Маша Волошина, — улыбнулась она, — вам любой покажет.
— Спасибо ваш, спасибо! — ликующе крикнул Бокарев и быстро пошел на лыжах к селу.
Старик и племяш, побритые, свеженькие, сидели за столом возле большой миски с пельменями и маленькими стопками аккуратно пили водку, вытащенную из какой-то заначки.
Старик привстал с лавки навстречу Бокареву:
— Серега явился. Прокатился-проветрился? Замерз небось бродяга. На-ка водочки выпей, — и забулькал из бутылки в стакан. — А родименькой больше нет, вчерась всю под козлика выхлестали.
Он погрозил пальцем еще дымящимся пельменям.
— Ой, козлик, не знал я, что ты такой алкоголик. Как еще рога не пропил, нам оставил.
— Иди, дед, со своей водкой знаешь куда... — сказал Бокарев и жизнерадостно засмеялся. — На скалу в нишу... На свой двадцатый век.
Племяш за столом всхрапнул от смеха:
— Номер так номер. Уж триста.
— Нишкни ты, уголовная морда, — сказал племяшу старик.
— Но-о, папаша, потише, — обиделся племяш. — На себя лучше посмотри. Я-то в тюрьме не сидел.
Старик схватился за палку:
— Помалкивай, харя. А то и номер раз сказать не успеешь.
— Во-о, гляди-кось, как он раздухарился, — словно прося у Бокарева защиты, указал племяш на старика.
Тут из-под стола вылез пес Джойс, гавкнул пару раз и, нимало не стесняясь, вспрыгнул на лавку и сунул морду к миске с дымящимися пельменями.
— Но, ты, вислоухая морда, кышь отседова, — старик ткнул пса локтем в бок. — А то и выпить запросишь.
— Ты его, папаша, и так уже напоил. Вон он сколько дрых под столом, — укоризненно сказал племяш. — Нельзя так, папаша. А то у сеттера нюх потеряется.
Старик завопил:
— Серега, скажи ужо, чтой это в доме делается?!
Но Бокарев совсем потерял к ним интерес и пошел в свою комнату.
На самом дне его чемодана, под одеждой, лежали нарезанные листы ватмана и японский фломастер. Иногда Бокарев любил рисовать, набрасывая на ватмане эскизы будущей скульптуры... Друзья говорили, что он был неплохим рисовальщиком.
Расчистив на столе от кусочков глины место, он положил туда