Пазл стр. 58
лесом, избежав ненужных встреч. Не подумал сперва, а сейчас уж поздно скрываться.
Откуда-то сбоку вывернула ему навстречу деваха. Простоволосая, растрепанная, на красивом молодом лице блестят слезы. Егор поначалу решил, что она сейчас мимо промчится, не обратив на него внимания, но не тут-то было.
– Мамка моя просила передать, – пробормотала девица, пряча заплаканные глаза. – Говорит, до меня у нее была еще дочка. Так в голодный год Хромыч привел откуда-то двоих черных стариков, и они девочку купили…
Егор усмехнулся. На этот раз удалось без проблем, хотя в шее шевельнулась острая, горячая боль.
– Это не они купили, – сказал он, не прекращая улыбаться. – Это мать продала. Ее грех. Не вешай на старика лишнего.
Деваха закрыла лицо ладонями и отвернулась. Егор поднял руку, чтобы коснуться ее плеча, – сам не знал зачем, – но потом повернулся и зашагал к избе чертятника. Быстрее, быстрее, чтобы никто больше не успел возникнуть на пути. Широкая улыбка так и кривилась на его лице, а жгучая боль в шее становилась с каждым движением все сильнее.
Калитка была распахнута, дверь висела на одной насквозь проржавевшей петле. На завалинке сидел дед, плечистый и могучий, как медведь. Недобро оглядев из-под косматых бровей приблизившегося Егора, он буркнул:
– В бане!
– Что?
– В бане помирает дружок твой. В избе
нельзя ему.
– Лады, – пожал плечами Егор. – А ты, дедушка, зачем тут?
– Бабу свою жду, – невозмутимо ответил тот. – У нее есть что сказать гаду на прощанье.
Егор кивнул и шагнул к калитке, а дед скрипуче крикнул ему в спину:
– Не вздумай ее коснуться! Слышь!
Путь к бане был выстлан трухлявыми черными досками. Они огибали дом и, пропетляв среди бурьяна, приводили к маленькому замшелому срубу. Крохотное окошко оказалось забито изнутри. Пришлось согнуться почти вдвое, чтобы протиснуться в дверь.
Мрак внутри царил особенный, вдвое гуще обычного отсутствия света. Несмотря на то что помещение было не больше пяти шагов в длину и ширину, открытой двери не хватало, чтобы вытащить из темноты противоположную стену. А именно у нее и находилась широкая лавка, на которой стоял грубо сколоченный деревянный гроб.
В нем лежал, до середины груди укрытый льняной простыней, сухонький мужичок с острым кривым носом и перекошенным ртом. Он был еще жив: взгляд налитых кровью глаз метнулся к вошедшему, замер на секунду, потом вернулся назад и заскользил по закопченному потолку. Руки его, казавшиеся совершенно черными в этой тьме, беспрерывно шарили по простыне, кадык ходил вверх-вниз, но из чудовищно изогнутого рта не вылетало ни звука.
Над умирающим стояла старуха, опиравшаяся на сучковатую палку. Она неотрывно смотрела в его страшное лицо, так же как Митька вглядывался в лицо Егора несколькими часами ранее. Впитывала, запоминала, забирала с собой страдания еще дышащего мертвеца, чтобы потом, когда его тело станет просто мясом и погрузится в землю, иметь возможность снова и снова переживать их, разглядывать, как драгоценные бусы или детские рисунки.
Хромыч внезапно вздрогнул всем телом, слабо застонал, протянул руку к старухе. Та отшатнулась, как от огня, испуганно зашипела. Колдунов нельзя касаться, пока они помирают, – это каждый знает. Дотронешься – и все его грехи мгновенно на тебя переползут, а он мирно отойдет, погубив напоследок еще одну душу.
Рука бессильно опустилась на покрывало,