Пепел и снег стр. 6
закрыл книгу и долгое время молчал. Я спросил, не прочитает ли он мне ещё письмо.
Он не ответил.
Но в конце концов он снова открыл книгу, опустил взгляд, закрыл глаза и произнёс:
Ещё одну верёвку протяни между вольером воздыханий
и старым эбеновым деревом.
Всякий раз, когда ты будешь получать письмо,
вешай заполненные словами страницы на эту верёвку, одну к другой.
В день, когда на верёвке не останется места,
После наступления сумерек
Я вернусь.
Я вернулся в сумерках, спустя год тишины, триста шестьдесят пять дней на пути птиц. Моя жена стояла, склонившись к верёвке, и её руки пахли корицей.
Позади неё вся верёвка была увешана письмами; и когда ветер дышал на них, они взмывали и падали, взмывали и падали — словно сотни птиц раскрывали и складывали свои крылья.
Письмо десятое
Мне снилось, что мы с Монтесумой идём по берегу реки Танганьика. «Прогулка у реки в сновидении — это плод, падающий в твой сон, — сказал он. — Утром, проснувшись, поднимай его, рассматривай, потирай, вдыхай его аромат, очищай его, пробуй на вкус, а затем самую сущность своих переживаний выражай в словах.
Если слова твоих писем к жене на вкус будут подобны спелым плодам, то она как будто бы разделит с нами наши прогулки.
Письмо одиннадцатое
Когда я плыву по реке и позволяю потоку нести меня, то часто думаю о ночах, предшествовавших нашему с сестрой рождению. Мы парили в невесомости в околоплодных водах матери, и пуповины свешивались из наших животов, как слоновьи хвосты.
Нас убаюкивал ритм сердцебиения матери, его звук. Когда она крепко спала, мы прижимались ушами к своим пуповинам, закрывали глаза и смотрели её сны.
Если пуповины светились белым, мы раскачивались, как слоны. Если жёлтым, то нас задевали крылья летящих птиц. Если синим — мы слышали, как кит выпускает фонтан, и чувствовали солёный вкус моря.
Мы смотрели все сны, какие удавалось, и часто сами
засыпали под их образы и звуки. Когда моей матери снились слоны, сестра всегда будила меня, потому что это были мои любимые сны; самой ей больше всего нравились сны о птицах.
Во время рождения, когда я миллиметр за миллиметром спускался к внешнему миру, то чувствовал, как огромная сила сдавливает мою голову. Затем я помню прохладу ладоней погонщика, бережно обхвативших меня за шею. Я чувствовал удушье и сухость в лёгких, когда сделал свой первый вдох.
Первое, что я услышал, было скрипом ножа, отсекавшего мою пуповину.
Неужели я отсечён от снов своей матери?
Вскоре сестра присоединилась ко мне у материнской груди. Мы смотрели на ранки в пупках друг друга и тосковали по своим пуповинам. Затем мы увидели бледно-голубые вены на налитых грудях матери, которые светились, как реки на карте. Эти голубые линии успокоили нас. Высасывая из груди матери молоко, мы водили по ним пальцами.
Письмо двенадцатое
Я стою лицом к западу, глядя прямо на Аравийское море. Сорок четыре года назад я стоял на берегу этого самого моря — впервые.
Я осторожно сошёл вслед за матерью по песчаному берегу к самой воде. Я никогда раньше не видел волн.
Я смотрел, как заворожённый, за их неспешным биением. Я считал волны по восемь, потому что дальше