Перед лицом Родины стр. 11
Разменяйте бумажки мои.
А бумажки все новенькие,
Два-адцатипятирублевенькие…
На казаке надеты защитная гимнастерка, синие диагоналевые казачьи шаровары. На макушке лихо сбита фуражка с красным околышем и звездочкой.
Казак старается идти прямо, не качаться. Но ему это не удается. Иной раз его так швырнет в сторону, что он едва не валится в придорожные колючки. Тогда он приостанавливается, мгновение стоит, смотря на носки своих сапог, а потом снова шагает, напевая. Но стоит ему заметить, что навстречу идет кто-то, как он сейчас же придает своему лицу строгое, недоступное выражение, что даже страшно становится… И так важно задирает голову, что с нее чуть ли не валится фуражка. И если кто с ним встречается, то обязательно почтительно здоровается:
— Здорово живете, Сазон Миронович!
— Гм… Гм… — покашливает солидно Сазон и баском отвечает: Здравствуйте!.. Здравствуйте!..
Видя, что встретившиеся станичники уже ушли далеко, казачок подмигивает, словно он кого-то сейчас хитро провел. На веснушчатом лице его расплывается озорная усмешка. Прищелкивая пальцами и приплясывая, он снова затягивает:
Ах вы, Сашки, канашки мои…
Из-под его ног курится взвихренная пыль…
— Доброе здоровьице! — неожиданно слышится насмешливый голос.
Сазон вытаращивает осоловелые глаза на рыжего казака, высунувшего голову из калитки нового, как игрушка, раскрашенного домика.
— А-а, Дубровин, здорово!.. — сказал Сазон. — Тебе что, обязательно приспичило глядеть на улицу именно сейчас, когда я иду?
— А как, по-твоему, Сазон Миронович, у меня глаза есть ай нет? — скаля зубы в усмешке, спросил Дубровин. — Никак и уши есть? А ежели есть, то как же иначе?.. Слышу, кто-то веселый по улице идет, песню ловко поет… Дай, думаю, гляну. Гульнул, что ль, односум?
— Было такое дело, — нехотя согласился Сазон. — Хлебнул самую малость… Бывает же так, как говорят: шел в церкву, а попал в кабак…
Дубровин засмеялся:
— Гутарят и так: ехал к Фоме, а заехал к куме…
— Ну, это ты, Силантий, того, — погрозил пальцем Сазон. — Брось насчет кумы-то. У меня Сидоровна наикраше всех кумушек. От такой, брат, жены не захочешь и красивой кумы.
— Это ты правду гутаришь, — ухмыльнулся Дубровин, теребя свой кудлатый, отливающий медью рыжий чуб. — Но иной раз неплохо и с кумой поиграть… Ха-ха!..
— Ну-ну, не таковский я человек.
— Да это ты, товарищ Меркулов, просто боишься своей Сидоровны.
— А что ж, — согласился тот, — и вправду боюсь. Злой она становится, как собака, ежели чуть что не по ней.
— От злой жены, — сказал Дубровин, — спасают лишь смерть или пострижение в монахи…
— Болтаешь ты пустое, Силантий, — отмахнулся Меркулов. — Сидоровна моя хоть и строгая баба, но рассудительная…
— Она у тебя красивая да молодая, — язвил Силантий. — Только вот горе — муж у нее Григорий, хоть бы был болван, да зато Иван…
— Ну-ну! — нахмурился Сазон. — Я те дам Григорий… болван… Чего это такое?.. Ты вот скажи, что к нам в стансовет не заходишь? Мы про артельные дела ведем разговор. Организовать артель думаем, а ты в стороне стоишь. А тож мне красный партизан… за Советскую власть кровь проливал.
— Покель, односум, подождем, — насмешливо ответил Дубровин. — Нам не к спеху. Вот поглядим, как вы в этой артели будете работать. А тогда могем и мы вступить… Прощевай!.. — и захлопнул калитку.
— Эх ты! — укоризненно покачал головой Меркулов. — Тож мне, красный вояка… Разбогател, в кулаки