Пермская шкатулка стр. 173
Садко
Как-то недавно на телевидении промелькнули редкие для нашего времени кадры: молодой человек лет двадцати пяти перебирал струны полузабытого струнного музыкального инструмента — гуслей, или, как пишется в словаре В. Даля, «лежачей арфы в четыре октавы». Непривычные для слуха звуки, которые я слышал впервые, впечатляли. К сожалению, я увидел не всю передачу, а только конец сюжета с титрами. Но это мимолетное видение напомнило мне, что в моем старом блокноте есть подробная запись о трагической судьбе талантливого гусляра из Осы Андрея Кузнецова и его брата Петра, тоже музыканта, скрипача, что у меня хранится афиша с его портретом и репертуаром,
фотография брата и текст отрывка из былины «Добры- ня Никитич» (прощание с матерью), написанный рукой гусляра и подписанный некогда «Другу Алеше Ожгибесову на добрую память от Андрея Кузнецова». Росчерк размашистый, с молодецкой удалью.
307
Вспомнив все это, я подумал: а что если я последний из тех, кто знает о гусляре, владеет его архивными документами и до сих пор не написал о нем? Ведь и меня ждет неминуемый мрак могилы — отдам Богу душу, и уже никто никогда не узнает о замечательном гусляре Прикамья. Плоха армия, оставляющая своих солдат на поле брани.
А предыстория была такова. В декабре 1975 года я уволился из редакции газеты «Молодая гвардия» и стал работать егерем в Беляевском охотничьем хозяйстве Осинского района. Жил я на лесном кордоне в полутора верстах от села Монастырки, расположенного на берегу Камы напротив Осы, там постоянно бродил поперек реки старенький самоходный паром.
С моим напарником Петей Коробейниковым мы летом заготовляли и вялили под навесом ивовые веники для зайцев на случай зимней гололедицы, когда стволы деревьев и кустов становятся неприступными для них и начинается голод; для глухарей и тетеревов на тот случай мы сеяли овес, скашивали его и вязали в снопы, ну а для лосей, особенно для лосят, вырубали заросли осин. Так мы защищали интересы птиц и зверей.
Среди наших охотничьих угодий находилось несколько заброшенных деревень. В некоторых из них, не так давно покинутых, двери и окна были заколочены — хозяева надеялись вернуться или продать их. В избах других селений были порушены стены, потолки, полы и полати, но в укромных закутках можно было найти пестерь, туесок, конопатку, подкову, заржавленный серп и другие предметы домашнего обихода, инструменты, названия и назначения которых я не знал. Именно это побудило меня собирать их и открыть у себя на кордоне под навесом, где хранились дрова и веники ивовые, что-то вроде выставки. Мой напарник согласился пособлять мне.
Однажды я нашел инструмент, похожий на шило, но вместо толстой иглы в рукоятку была вмонтирована железная лента в полсантиметра шириной и с изящным изгибом, однако что это такое, я так и не догадался. А возвращаясь с обхода охотничьих угодий, я встретился в Монастырке с жительницей этого села Валентиной Ивановной Чераневой и показал ей свою находку.
— Это коточик, — ответила она, — лапти трехковырные плести, в три переплета, а коточик помогает протолкнуть в прогал лыко.
Узнав, что я собираю всякую старинную утварь, она сказала, что у нее такого добра — пруд пруди и тут же пригласила посмотреть его. Среди вещей, принадлежавших некогда ее деду и отцу,