Первые залпы войны стр. 71
Вечером посыльный из роты принес почту. На этот раз танцевать пришлось и мне. Я тут же сел читать, долгожданную весточку.
Белый бор
Вечером в блиндаж минометного пришли Богданов и Сытников. Осмотрев, как мы устроились, они говорили с бойцами о том о сем. Мы с Юрченко насторожились. Даром комроты и политрук не придут. Мы ждали серьезного разговора. Сев за стол рядом с коптилкой, сделанной из гильзы снаряда, Сытников начал разговор о том, что на нашем участке решается задача сковать резервы немецкой армии, которые могут быть переброшены на Московское и другие направления.
— Почему немец не ведет активных действий против нас? С тех позиций, которые занимает батальон, противнику ничего не стоит сковырнуть нас. Но он этого не делает. Почему? Потому что сам занимает выгодное положение. Удержать село можно небольшими силами. Главное командование Германии скребет все, чтобы усилить основные направления. По данным полковой разведки, с соседнего участка снято до батальона пехоты, которая направлена под Москву. С нашего участка в не известном еще направлении снялась артиллерийская батарея. Дело батальона — сковать здесь войска противника и заставить его не отдавать, а просить резервы. А это можно сделать только активными, наступательными действиями. Например, немцы постараются сделать все, чтобы не потерять Белый Бор. Если им это будет угрожать, они не снимут отсюда ни одного солдата, — говорил Сытников.
После него в разговор вступил Богданов. Он говорил о конкретных вещах. Завтра должно начаться наступление на Белый Бор. Но точных данных об обороне противника нет. Поэтому наступление начнется с разведки боем. Богданов изложил план действий разведки, в котором большая роль отводилась минометчикам. Я решил до сна написать родным письмо.
За столом сидел наводчик Копылов. В последнее время он был какой-то потерянный, неразговорчивый, постоянно писал письма. Когда я подсел к столу, перед Копыловым лежала уже стопка треугольников.
— Куда это ты столько? — спросил я.
— Да всем написать надо, что я еще жив, — с какой-то грустью сказал он. Я понял, что с парнем что-то неладное.
«Может, нехорошее предчувствие?» — мелькнуло у меня. Обычно перед тем, как погибнуть, люди становятся какими-то другими, замыкаются. Это я наблюдал за последнее время не раз. Думая о Копылове, вспомнил то, что мне приснилось после бани. Не знаю почему, но у меня стало тревожно на душе: неужели и со мной что-то может случиться? Я пытался отогнать эту тревогу, думать о другом, но ничего не получалось.
— Неужели и у меня предчувствие? — тревожился я. Но постепенно сумел отогнать этот необычный для меня приступ тревожной грусти.
Написав письмо, свернув его в треугольник, я лег на нары, но не спалось. Стал размышлять о том, что говорил Сытников. Да, время сделало свое дело. Если в первые дни и месяцы войны мы просто спасались от немцев, то сейчас обстановка стабильнее. Мы нынче не бежим от противника, не зная его сил и направлений движения. Мы уже контролируем обстановку, начинаем заставлять его действовать так, как желаем. Мы далеко отступили, но теперь не катимся назад, как раньше, в предыдущих боях, и завтра будем драться, чтобы отбить занятое врагом. Мне не приходилось еще ходить в атаку при поддержке танков, я еще не видел сокрушительных ударов по врагу нашей авиации, но