Первый из могикан стр. 348
я вижу, что Мустафа смотрит прямо на меня. Говорит мерзкую правду и не стесняется.
— Да ну? — картинно изумляюсь я. — Так-таки и не приношу? А кто с мальцами занимается телепортацией?
— Тим, ты погоди…
— А кто пашет не покладая рук на обустройстве нашей берлоги? Кто пробил ход в нижнюю штольню? Кто очаг сложил?..
— На это и другие способны, — спокойно возражает Мустафа. — Кстати, я предпочитаю называть нашу резиденцию штаб-квартирой, а не берлогой, и группы ходят на операции, а не на дела. Но это так, к слову. Почему ты с ними не ходишь?
— А надо? — нахально интересуюсь я.
— Сам подумай. Ты сыт и одет,
а добыли все это другие. Мишку Рощина и Ефима Дубровского еще помнишь? Вижу, что помнишь. За что они умерли — за то, чтобы ты сидел сиднем и приходил в себя? Допустим. Но кончиться-то это когда-нибудь должно или нет?
Теперь молчу я. Рощин и Дубровский погибли в нелепой ночной перестрелке с полицией, причем раненого Рощина пришлось дострелить нам же, чтобы полицейским не достался «язык». И каждый идущий на операцию знает, что так могут поступить и с ним. Жестокая необходимость.
Мустафа прав, вот что обиднее всего. Прав самой примитивной, кондовой правдой. Или ты с нами, или ты против нас, выбирай. Но если ты против нас, то ты уже сделал ошибку, и уйти с миром тебе не дадут, будь ты хоть трижды символом и иконой. Без сомнения, рано или поздно штаб-квартиру придется переносить в более безопасное место, но и там никто из посторонних не должен знать о ее местонахождении…
— Сегодня еще одна группа пойдет, — продолжает Мустафа. — Поведешь ее?
— Куда?
— На тот берег и часа два в одну сторону. Ходят слухи, что эксменов с полтысячи согнали на восстановление аэропорта. Надо бы их проведать.
— И обложить данью? А если заартачатся, то ухлопать одного—двух?
— Это надо понимать так, что ты не пойдешь?
— Не пойду, — подтверждаю я его догадку. — И вообще не понимаю, зачем все эти еженощные рейды. Только для того, чтобы наши люди не заскучали? У нас провизии на месяц, а ты мечтаешь набрать на год? Да нас раньше отсюда сгонят, и все придется бросить…
— Верно, — неожиданно легко соглашается Мустафа. — Но ты не зришь в корень, Тим. Посылать людей на операции, чтобы они тут не поросли мохом — это четверть дела. Да нет, какая там четверть — один процент! Остальные девяносто девять — это не давать покоя тем, кто чуть-чуть пошумел и покорился. Пусть убедятся в своей ошибке. Ты не знаешь, что делается на стройплощадках. Рабочие падают, а их лупят… Смены по шестнадцать часов… Никаких выходных… Бабы озверели, как будто не они, а мы приказали все порушить. Как будто не тебе, не мужику они обязаны тем, что вообще живы. Ну и как ты думаешь, долго ли рабочие вытерпят такую жизнь?
— И ты мечтаешь ускорить взрыв?
— Конечно. Наши экспроприации помогут рабам быстрее принять правильное решение. Думаешь, я не понимаю, что мы тут долго не продержимся? Нас выследят и выкурят. У нас только один шанс: поднять рабов на восстание раньше, чем это случится.
— То есть спасти себя, подставив других?
— Дурак! — озлобляется Мустафа. — Взрыв все равно неизбежен. Овцы станут