Песня о теплом ветре стр. 25
благодарны всем, кто нас учил. Мои товарищи просят передать вам, что мы готовы на все испытания и везде, куда бы нас ни послали, будем воевать по-гвардейски!
Снова играет оркестр. Старший политрук поднимает тост за победу, желает нам быть смелыми, бесстрашными.
Несколько дней спустя Тепляков провожает нас в училище. Мы уже разместились по вагонам, паровоз дает гудок, состав вздрагивает, трогается. И мы видим, как остается на платформе коренастый человек в старой поношенной шинели со «шпалой» на петлицах, человек, который плачет…
Прощаться с Тепляковым мне было тяжелее, чем другим: я работал с ним рядом, был его помощником. И если Тепляков так и не попадет на фронт до конца войны, я скажу: он был ее самым активным участником. Он учил нас быть правдивыми и честными, он учил нас быть серьезными и добрыми. Он подарил нам частицу своего сердца, большого сердца коммуниста.
Товарищ курсант
Училище встречает нас буднично. Прямо со станции ведут в баню. Таков закон военного времени: все начинается с бани, именуемой санпропускником.
Мы снимаем свои спецшкольные кители, брюки и идем туда, где шипит пар и гремят жестяные шайки.
Нам дано тридцать минут.
Через тридцать минут мы возвращаемся в раздевалку. Нас ожидает большое огорчение: завхоз спецшколы, который ехал с нами до училища, всю форму увез обратно. Она, конечно, нам не нужна, но каждый хотел бы оставить ее на память.
Я подхожу к деревянной скамейке. На ней лежит полотенце, вышитое руками мамы, платочек, подаренный Ингой, и логарифмическая линейка. Это все мое имущество…
— Что надевать? — шумит Курский. — Что нам дадут?
— Все тута, — отвечает старшина-сверхсрочник. — На одевание десять минут.
Перед нами груда брюк и гимнастерок, куча разноцветных обмоток. Каждый хватает, что ему ближе.
— Товарищ старшина! — снова кричит неугомонный Курский. — У меня одна обмотка коричневая, другая — зеленая. Других не осталось.
— Одевайтесь! Потом обменяетесь с товарищами.
— Товарищи, — не утихает Курский, — меняю одну зеленую на одну коричневую.
— Отставить разговоры!
Теперь мы — курсанты. Мы не спецы. Нам не говорят: оставьте детство. Предполагается, что мы его давно уже оставили. Вместе с нами учатся люди по возрасту вдвое старше нас. Это либо фронтовики, либо те, кто уже не первый год в армии, — сверхсрочники. Из их числа назначены младшие командиры.
Мы живем с ними дружно. Но бывают и столкновения.
На уроке артиллерии рядом с Дорониным сидит сержант Кондратюк. Нам дано задание сделать баллистические расчеты. Пишем на бумаге бесчисленные цифры, грызем в отчаянии карандаши.
Кондратюк беспрестанно заглядывает в тетрадь Доронина, шепчет ему:
— Убери локоть. Мне не видно.
— А что ты у меня списываешь? — возмущается наглостью Кондратюка Доронин. — Будешь на фронте командиром батареи — списать не у кого…
Это говорит тот Доронин, который в спецшколе советовал Курскому: «Ты зубри немецкий, а математику спишешь у меня…»
Судя по этому, с детством мы действительно расстались.
Кондратюк шипит:
— Не грубите мне. Доложу лейтенанту.
— А я сам ему доложу, — невозмутимо отвечает Доронин.
— Он с вами говорить не будет.
После занятий Доронина вызывает командир взвода лейтенант Мефодиев.
— Почему грубите младшим командирам?
— Товарищ лейтенант, я… — начинает Доронин.
— Молчите. И не оправдывайтесь.
— Я…
— Молчите. И два наряда вне очереди!
Доронин медленно поворачивается.
— Не так! Повернитесь, как положено, — командует лейтенант.
Потом