Песня о теплом ветре стр. 86
говорит Оля, и глаза ее — огромные голубые глаза — лучатся радостью. — А мне тоже есть письмо. От Васи. Пишет, чтобы я внимательнее и нежнее относилась к тебе. А я и так очень внимательна. Даже мои коллеги посмеиваются потихоньку по этому поводу.
Оля прижимается к моему плечу. Я хочу обнять ее. Она легонько отстраняет мою руку:
— Саша, я на службе.
Оля еще раз перечитывает письмо брата. Потом мы долго говорим о Василии.
— Мы ведь четыре года не виделись. Помню его мальчишкой. Расскажи мне что-нибудь про него.
О Василии я рассказывал Оле уже много. Он храбр, находчив и артиллерист первоклассный.
После моего ранения Василия Тучкова назначили командиром «девятки». Он расстался со своей «семеркой» и поехал вперед, чтобы войти в подчинение полковнику Иванову, командиру горнострелковой дивизии.
Воевать Тучкову с «девяткой» пришлось недолго: война кончилась. Но и за эти считанные дни он сумел отличиться. Это я знаю из писем Валикова.
Валиков, мой ординарец, не забывает меня и сейчас. Он пишет мне сам, пересылает письма мамы, даже «организует» почту. На днях я получил очень трогательное письмо с Урала от комсомольцев машиностроительного завода. Оно начиналось словами: «Дорогой старший лейтенант Крылов, ваш разведчик Валиков написал нам, что вы…»
— Какой славный парень Валиков! — говорит Оля.
— Славный, очень
славный! О нем я столько рассказать могу… Но ты еще успеешь устать от моих рассказов.
Олю зовет медицинская сестра.
Я ковыляю в свою палату.
Мои товарищи спят. А я спать не могу.
Думаю об Оле, о Москве, о «девятке», с которой пришлось навсегда расстаться. О «трудной девятке», которая стала частью моей жизни. Слушаю перекличку паровозных гудков. Может быть, скоро загудит и мой.
Теперь — домой!
В конце октября меня вызывают на медицинскую комиссию.
Раны еще не зажили и заживут, как видно, не скоро. Но на костылях я двигаюсь легко: привык.
Лечение можно продолжить в Москве. А краковский госпиталь все равно закрывается.
Председатель комиссии, майор медицинской службы, предлагает мне еще раз пройти по комнате. Шлепая левой стопой по полу, старательно прохожу из угла в угол.
— Ну вот, молодой человек, оформляйте документы. Поезжайте домой. Не забудьте: перевязки — ежедневно. Вернетесь в Москву — сразу на ВТЭК, получите инвалидность, пенсию. Раны затянутся, а вот стопа болтаться будет долго. Нерв задет. Сколько вам лет?
— Двадцать один.
— Ну что же, для пенсии возраст не страшный.
С резвостью, какая только допустима при моем состоянии, оформляю «бегунок». Ничего не должен библиотеке — расписка, не прихватил с собой шахмат из клуба — расписка. Поставил свою подпись за костыли: «получил в количестве двух». Личное имущество — на руках: вещмешок, две пары белья, зубная щетка, вышитое мамой полотенце — единственная вещь, которая прошла со мной всю войну.
Вот вроде и все. Не хватает хромовых сапог — их украли госпитальные старички кладовщики.
Кладовщики — этакие рыженькие усачи типа старых банщиков — народ расторопный. Увидят, что человека привезли в госпиталь в полубреду — значит, можно кое-что царапнуть.
А потом, когда раненого выписывают из госпиталя, недоуменно разводят руками:
— Вы хорошо помните, с чем вы приехали?..
Вместо «утраченных» сапог получаю кирзовые «Б. У.» — бывшие в употреблении. Употребляли их, видимо, долго.
В кармане —