Библиотека

Песня о теплом ветре стр. 73

Размер шрифта
-
+
Тема

грузовике.

Плачет скрипка… Мягчит и будоражит сердца мятущаяся мелодия. В ней столько нежности, может быть неразделенной любви, и столько боли!

Пластинка уже кончилась, патефон шуршит вхолостую, мы сидим задумавшись.

— Ну что? Следующую поставить? — спрашивает Богомазов. — «Слезы портят ресницы»?

— А что мы в тоску ударились? — говорит Валиков. — Любка, спой что-нибудь веселое.

Любка опускает ресницы, смотрит вниз, отвечает тихо:

— Не могу, мужики. Что-то мне тяжело стало.

— С чего бы? Надо радоваться. Скоро войне конец.

— Вот именно! — запальчиво произносит радист Кучер. — Возьмем Берлин и в крышу самого высокого здания воткнем знамя Победы!

— А какое в Берлине самое высокое здание? — провокационно улыбаясь, спрашивает Валиков.

Он любит задавать Кучеру заковыристые, порою даже нелепые вопросы. И все для того, чтобы поставить паренька в тупик, сбить пафос, с которым всегда говорит Кучер. Кучер в таких случаях сначала тушуется, потом кипятится.

— С тобой, Валиков, трудно говорить. Тебе только в цирке работать…

— А что? Кончится война, и пойду в цирк. Возьму себе в помощники Козодоева. Такой номер: как на пустой арене, где ничего нет, найти мотоцикл? Или граммофон?

Польщенный Козодоев довольно улыбается: его способности «следопыта» еще раз оценены.

— Нет, Кучер, в цирк я не пойду, — продолжает непринужденно болтать Валиков. — Вернемся с фронта — ты будешь председателем колхоза, а я у тебя пасечником. Самое милое дело — пчелами заниматься. Лежишь на траве, кругом тебя вулыки, жужжат бджолы.

— Кучеру председателем не быть, — лукаво улыбаясь, говорит Богомазов. — Председателем будет Вяткин. Он давно к этому готовится…

Козодоев, дежурящий у телефона, делает знак рукой: «тише», кричит в трубку:

— Слушаю, слушаю! Восемнадцатого? Передаю.

Я беру трубку.

— Восемнадцатый.

Говорит начальник разведки второго дивизиона.

— Крылов, у нас большая беда… Мне сказали, что Любка у тебя на пункте…

— Какая беда? При чем Любка?

Любка слышит, вздрагивает, замирает.

— Исаева тяжело ранило… Плохо ему. Просит, чтобы Любка прибежала проститься… А то увезут.

— А что произошло?

Произошло трагическое. Палатку, где находились Исаев и несколько человек из штаба второго дивизиона, немцы в лесу закидали гранатами. Небольшая диверсионная группа, одна из тех, что остаются в нашем тылу для разбойничьих действий. Сняли часового, бросили несколько гранат и убежали.

Сейчас капитана Исаева вынесли из леса. Он лежит в охотничьем домике, скоро должна подойти машина.

Любка плачет, вцепившись руками в волосы.

— Любка милая, не плачь, иди скорее, — говорю я. — Валиков, ты пойдешь вместе с ней.

Любка перестает плакать, только глаза ее, глаза с выражением ужаса, испуга, лихорадочно блестят.

— Иду, иду, — говорит она, кусая губы.

Нет теперь у нас в бригаде капитана Исаева, а у Любки нет

любимого человека — самого нежного, самого внимательного и заботливого. Виделись они не часто, но Любка постоянно чувствовала рядом его уверенную, твердую мужскую руку. И всегда можно было ему сказать то, что говорят самым родным. А теперь Любка совсем одна на свете.

Тогда в «святой долине» мы виделись с капитаном Исаевым, как потом оказалось, в последний раз. Он ушел и показал мне три пальца. Теперь я сам себе показываю два…

«ДЕВЯТКУ» ПЛОХО СЛЫШНО…

«Восемнадцатого» срочно требуют явиться в штаб дивизиона для знакомства с новым командиром.

Идем лесом, спускаемся в ущелье. Невдалеке деревенька. Там штаб.

— Интересно, какой он, новый комдив? Хорошо бы

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.