Песня о теплом ветре стр. 9
в тайне. В тихий послеобеденный час вдруг раздается сигнал тревоги. Или ночью, когда весь лагерь спит, в небо взлетает красная ракета…
Пока мы со старшиной Исаевым занимаемся огневой подготовкой, к окопам, где стоят полковые пушки, подходит майор Кременецкий.
— Отставить занятия! Старшина, ко мне!
Майор вручает старшине конверт.
— Распечатать через тридцать минут, — говорит майор. — Вольно! Отдыхайте!
Мы лежим на спинах на траве, смотрим в небо. По небу плывут белые-пребелые облака. Когда всматриваешься в них ни о чем не думаешь, все забывается. Пройдет несколько минут, и незаметно сам для себя закрываешь глаза, засыпаешь.
Но сейчас, конечно, никто не заснет: всех мучает секрет запечатанного конверта. Что в нем?
Старшина командует «подъем». Мы спешно выстраиваемся. Исаев вскрывает конверт, отдает приказание:
— Взять винтовки, скатки и противогазы. Выступаем в поход. Марш-бросок на десять километров. Конечный пункт — деревня Кувшинки.
Сначала мы идем ускоренным шагом по лесной дороге, потом — бежим. Дорога то опускается в овраги, то поднимается круто вверх. По сухой земле громко стучат наши ботинки.
Сзади меня окликают. Оборачиваюсь на ходу. Это Тучков.
— Троицкий отстает, давай поможем. Останови Доронина.
— Владик!
Троицкий действительно выдыхается. По его лицу и движениям видно: далеко парень не побежит.
Тучков отбирает у него винтовку, я — скатку, Доронин — противогаз.
— Ну-ну,
жми веселей, — кричит Тучков. — Мы тебя живого или мертвого доставим.
Бросок заканчивается хорошо. Наш взвод прибывает в деревню Кувшинки первым.
Исаеву и нам объявлена благодарность.
Исаев горд. В таких случаях он всегда говорит не без некоторой рисовки: «Мое воспитание!» Исаева командиры любят: в нем, высоком, стройном, всегда подтянутом и аккуратном, угадывается хороший будущий военный.
После команды «вольно» Исаев снимает пилотку, расчесывает волосы. Мы тоже снимаем пилотки и обмахиваем ими свои круглые стриженые головы. Младшим командирам можно не стричься, нам — обязательно под нулевку. Горечи это доставляет не мало. В лагере — еще туда-сюда: никто не видит, все свои, а в Москве таким лысым явиться на урок танцев…
Взвод отпускают в лагерь, Курский запевает:
Помню городок провинциальный,
Тихий, захолустный и печальный…
Когда он оканчивает куплет, взвод дружно, с лихими выкриками подхватывает припев:
Таня, Танюша, Татьяна моя,
Помнишь ты знойное лето это?
Обычно мы поем эту песню, когда нам кажется, что поблизости нет майора Кременецкого. Но он словно из-под земли вырастает, едва только услышит «Танюшу».
— Отставить песню! Кто запевала? Курский?
Майор подходит к Курскому, спрашивает:
— Что вы улыбаетесь, как майская роза?
У Кременецкого несколько таких острот. Еще он может сказать: «…как лошадь на овес». Старый военный, большой любитель музыки, человек, который отлично знал и блестяще преподавал нам артиллерию, почему-то любил такие остроты. Говорят, что он сам смеялся над их бессмысленностью.
— Чему вы улыбаетесь? За пение нестроевой песни понизим взводу балл. О Танюшах только и думают!
А потом происходит еще одна неприятность. И снова в виновниках — Курский.
Есть у нас один ученик, по фамилии Шумаков. Человек как человек и учится неплохо, но когда идет в строю — закрывает глаза. То ли спит, то ли удовольствие от шагания испытывает.
Когда мы проходим лесом, Курский делает шаг в сторону, не предупредив Шумакова, что впереди дерево. Шумаков врезается в сосну, набив на лбу шишку.