Петербургский детектив стр. 110
в моем возрасте плохо спится. Часто лежу без сна ночи напролет, вспоминаю, размышляю о прошлом. Чаще всего мне приходит на ум, что достижения и успехи, которыми я в свое время гордилась, перечеркнуты одним-единственным поступком… Хотела бы его исправить, да не могу.
Даша вопросительно взглянула на Наталью Антоновну.
– Я предала, унизила мужчину, который по-настоящему любил меня. Не понимала еще, что нельзя обижать тех, кто нас искренне любит. Они беззащитны и безоружны в своей любви. Их сердца открыты и оттого уязвимы. Поняла я и еще одно: что тоже любила и, выходит, предала заодно и себя…
Она умолкла, а потом, видно, решила сменить
тему. Поднялась со стула и поспешно сказала:
– Чуть не забыла! Пирожки подогрелись, духовка давно отключилась. Пойду, принесу.
Даша наелась до отвала, но подумала, что отказываться некрасиво, и, увидев Наталью Антоновну с тарелкой пирожков, изобразила довольную улыбку.
– Попробуйте, Дашенька. Вам понравится. Эти пирожки – то, что вам нужно. Я пекла их специально для вас.
«Для меня? Откуда вы могли знать, что я тут появлюсь?» – хотела спросить она, но так и не спросила.
– Когда увидела вас, сразу поняла: вы тут не случайно. Я долго ждала, верила, что буду прощена. «О, женщина! Велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему…» Все возможно для того, кто уверовал. Любая награда.
Слова были непонятные, звучали так, будто Наталья Антоновна говорила сама с собой. Но вдумываться в смысл сказанного желания не было – да и вряд ли поймешь, что она имела в виду. Старики – особый народ, они живут больше в прошлом, чем в настоящем, оттого и выдают порой совершеннейшую дичь.
Пирожки же и вправду оказались такие, что ум отъешь. Желудок был полон, и Даша собиралась из вежливости откусить кусочек, однако от воздушных, с тонкой ароматной корочкой и густой ягодной начинкой пирожков было невозможно оторваться.
Она нахваливала выпечку и восторгалась кулинарными талантами Натальи Антоновны, а та улыбалась гостье мягкой, всезнающей, сердечной улыбкой доброй бабушки.
Кажется, был в этой улыбке и еще оттенок – не то сожаления, не то усмешки… А скорее всего, ничего подобного не было.
Спустя некоторое время Даша почувствовала себя как-то… не так. В голове появилась воздушная легкость, будто она выпила сладкого южного вина, а тело, наоборот, отяжелело. Двигаться было лень, мысли сделались тягучими, как ириски «Кис-кис», которые Даша любила в детстве.
Освещение в зале стало совсем тусклым. Мебель, цветы, светильники, картины – все пропало, исчезло в сгустившемся бархатистом мраке.
Хозяйка кафе, сидящая напротив, теперь казалась скрытой за плотной завесой. Лица Натальи Антоновны было не разглядеть, но зато золотая стрекоза, что присела на ворот ее платья, неожиданно засияла новым жгучим блеском и… пошевелилась.
Ей-богу, шевельнулась – раз, другой, потрясенно думала Даша. Тонкие крылышки затрепетали, и стрекоза неслышно поднялась в воздух. Даша смотрела на нее, как завороженная, не в силах отвести взгляд. А та повисела пару мгновений и сверкающей искоркой подлетела к Даше.
Коснуться бы ее, рассмотреть поближе – мелькнуло в голове. Она сама не заметила, как протянула руку, и волшебная летунья села на приглашающе раскрытую ладонь, замерла, подрагивая крылышками. Даша медленно поднесла руку со стрекозой к глазам, упоенно разглядывая гибкое блестящее тельце.
«Хочу, чтобы