Пилот особого назначения стр. 45
вариант оставался ровно один: Береника, система Альцион. То самое место, где потерпел крушение корабль француза и где тот видел множество аппаратов аэрокосмической агрессии весьма выразительного облика.
Раз там может быть гнездовье чужих, там точно будем мы, вооруженные всем нашим любопытством. А как иначе? Ведь чужие не просто агрессивны — они в состоянии инициировать взрыв сверхновой, а значит, обречены на пристальное внимание со стороны органов.
Нет, ну подумать только, я, Андрей Румянцев, теперь сам — органы! Поверить не могу!
Итак, чтобы не лить воду: неинтересно, поскольку я почти ничего не видел (да и слышал мало — одни недолгие панические вопли в эфире). Страшно, в общем, по той же причине — когда ничего не знаешь, страшно бывает до поноса. Тем более, кое-что я о чужаках знал. И этого «кое-чего» было достаточно для приведения организма в состояние трепетной бдительности.
Еще раз: итак.
В середине декабря, когда матчасть была в строю, товарищи пилоты были в строю, и товарищи осназ были там же, нас всех собрал шеф и открыл страшную тайну: мы выступаем. И тут же раскололся в каком направлении.
Дело было на нашем секретном складе. За время брифинга ВПП космодрома очистили от лишних глаз, мы выкатили туда машины, да и стартовали без лишних слов. За нами потянулись «Кирасиры» с осназом.
Очень непривычная была орбита. Оч-чень!
Орбита населенной планеты — оживленное место. Особенно если это центральная планета колониального сектора — как Грозный. Здесь всегда густо засижено спутниками, суетятся планетолеты с катерами, из атмосферы взлетают могучие корабли первого ранга и обильно роится всякая мелочь.
Вся эта летучая братия сверкает дюзами: мелкие светофоры маневровых и настоящие вулканические жерла, когда маршевые выходят на разгонный режим.
В результате, орбиты Земли или, скажем, Марса, где пашет дюжина межзвездных космодромов и чертова куча взлеток планетарного калибра, похожи на реки огня с целой системой притоков — чем дальше, тем реже и тоньше.
Наша орбита была совсем иной.
Режим секретности освобождал не просто стартовый коридор — целое, блин, стартовое полушарие!
Представляю, как матерились гражданские, для которых были захлопнуты окна пролета почти на час!
Ну да ничего. Планета с мощнейшей военной инфраструктурой — должны были привыкнуть. В дальнейшем взлетать с планеты планировалось на борту рейдера, чтобы не светить наши невоспроизводимые чудо-машины, да и гражданских жаль, если честно. Свои же люди, родные, в конечном итоге ради них стараемся!
Я помню, как вылез из флуггера на палубу. Знакомая, до дрожи знакомая палуба «Левиафана»! Над воротами капитальной переборки, ограничивавшей полетный отсек, виднелась до брони стертая краска. Участок
метров в десять.
— Это что за беспорядок?! — Ревенко ткнул палец по пеленгу прорехи.
— Это ты вон у Андрюши попытай, — заметил Клим. — Он на сем корыте летал, сказывали.
— «Летал»… — передразнил Разуваев. — Летает, Клим, фанера, мы — ходим!
— Тут была надпись «Огонь исцеляет» на латыни. — Сказал я. — Игнис, кажется, санат.
— Не надо, не надо, амиго! Можно подумать, ты этот «санат» в эфире не слышал сто и один раз! — Это, понятно, Сантуш. Кто еще в нашем насквозь славянском коллективе будет величать товарища «амиго»? — Или забыл?
— Тысячу и один раз. — Машинально поправил я. — Такое забудешь! Скажи лучше, Комачо…
Пауза, чтобы он смог по-идиотски схохмить.