Пиранья. Бродячее сокровище стр. 286
классический южный выговор. Луизиана?
– Алабама. Университет Дьюка. Слышали?
– Господи, откуда, мы университетов не кончали, – сказал Мазур чистую правду. – В общем, другая социальная среда, а? Интересно, кого вы ожидали увидеть? Развязаного малого в шляпе набекрень, который то и дело прикладывается к фляжке, называет вас «деткой», глупо ржет, пошло шутит и то и дело пытается хлопать по заду? Ну, смелее!
– Если откровенно, что-то вроде...
– Ну, тогда мы квиты, – сказал Мазур. – Честно говоря, я тоже ожидал увидеть нечто другое. Очкастую кривоногую девицу в старушечьем платье, со стопкой книг под мышкой, распространяющую затхлый запах палеонтологических окаменелостей...
– Я – историк...
– Ну, в таком случае – затхлый запах исторических пергаментов...
Девушка улыбнулась почти спокойно:
– Ради точности – я специализируюсь на второй мировой. Вторая мировая война на море.
– Все равно, – сказал Мазур. – Любой архив, я думаю, пылью пропах...
– Не всякий. Вы забыли про компьютерные архивы.
– А это чего? – спросил Мазур тоном классического деревенского увальня с соломой в волосах и вилами под мышкой.
– Вот теперь – притворяетесь. По-моему, вы не такой простой...
– Простыми, дипломированная сеньорита, бывают только карандаши, да и то не все, – сказал Мазур. – Итак... Кристина-Мария-Луиза-Вероника-Амалия, насколько мне известно? Можно ради экономии времени выбрать какое-то одно имя из пяти? Вряд ли вас все время зовут пятью, даже в кругу благородных идальго...
– Кристина.
– Жаль.
– Почему?
– Предпочел бы Луизу, – сказал Мазур безмятежно. – При звуке имени «Луиза» у меня отчего-то возникает перед глазами образ порочной, распущенной, но очаровательной француженки с томным синим взором и полуприкрытой кружевами грудью...
– Ваш идеал женщины, а? Или... – она прищурилась. – Или такаявас лишила невинности в каком-нибудь портовом борделе?
– Господи боже, – сказал Мазур, выезжая на шоссе. – Ваши предки будут вертеться в гробах, как жареный барашек на вертеле. Такой лексикон для правнучки конкистадоров...
– Двадцатый век, как-никак, – сказала она, усмехаясь. – Эмансипация
и все такое...
– Понятно, – кивнул Мазур. – Откровенно говоря, я бы предпочел кривоножку в очках...
– Значит, я вам не нравлюсь?
– Нравитесь, отчего же, – сказал Мазур. – Если речь идет о моих умозаключениях, то они таковы: с вами было бы весьма недурно побарахтаться в сарае на свежем сене, ночку-другую, но вот что касается постоянных, сложных и серьезных отношений – господи пронеси! Потому что такие как вы, своей сложной и утонченной натурой, яркой индивидуальностью всю душу вымотают. Но, повторяю, в сарае, да на свежем сене, без всяких обязательств...
Как он и рассчитывал, Кристина прямо-таки задохнулась от ярости, возмущенно отвернулась, уставилась на пролетающую мимо зеленую стену леса. Мазур ухмылялся про себя. Именно такую линию и следовало держать – то и дело злить ее, раздражать, сердить, выводить из себя. В ярости человек скорее проговорится, откроется, вообще, будет доступнее для анализа, для прокачки...
– Размечтались! – фыркнула она, по-прежнему отвернувшись.
– А вы что, лесбиянка? – невинным тоном поинтересовался Мазур. – Тут это, насколько я знаю, не в обычае, но в Штатах могли нахвататься...
Одной рукой удерживая машину на прежнем курсе, другой он ловко отразил попытку влепить ему нешуточную оплеуху. Вновь остановил машину, посмотрел на пассажирку:
– Желаете еще попробовать?
– Скотина, – выдохнула она, глядя исподлобья.
Мазур