Плоды манцинеллы стр. 155
Я должна вернуть отца.
— А как же я?! Ты убиваешь всех! Посмотри вокруг! Хочешь сделать меня семнадцатым? Убить?
— Я смогу вернуть тебя позже.
— Вернуть? — Энди забился в истерике. — Зачем меня возвращать? Не надо меня возвращать! Вот же он я! Здесь! Живой!
Что-то мелькнуло в глубине синих глаз. Надежда. Шанс на спасение.
— Я люблю тебя, Тэйе, — прошептал Андрас. — Люблю больше жизни, пожалуйста…
Она посмотрела на Алана. Замерла в неуверенности. А потом вновь вернулась к Энди и сказала:
— Это хорошо. Любовь и станет ответом.
Затылок взорвался болью. Все чувства и мысли разлетелись на миллионы частей, абстрактной картиной озарив восприятие. Он уже не видел, как Эстер мотнула головой, мечтательно прикрыв глаза. До конца и не успел понять, что произошло…
Оковы рухнули, опора исчезла. Грудь нестерпимо сдавило, рвануло куда-то вниз, туда, где только что была кровать, а теперь открылась вечная бездна. Его кидало и крутило, сминало и выворачивало, обнажая сокровенное, вычищая личное и дорогое. Он летит. То вниз, то вверх, то замирая на месте, чтобы затем вновь устремиться куда-то. Темнота наполняется красками, а цвета тонут во мгле. Он видит равнину и обрыв, клочок суши, со всех сторон окруженный пропастью, жалкий островок, на котором нашлось место двоим. Мужчине и женщине. Они говорят, смеются и плачут, держатся за руки и нелепо смотрят друг другу в глаза. Ведь никто из них не может поверить обретенному счастью…
Он подлетает поближе. Мужчина кажется смутно знакомым. Сложно вспоминать, сложно думать. Женщина покидает свое место и садится рядом — теперь они вместе, едины. Пустое кресло медленно заполняет снег. Мужчина вскидывает голову и смотрит прямо на него, что-то говорит. Его губы шевелятся. А во внешности видится столько родных очертаний, что больше невозможно терпеть… Тьма разрывает пейзаж на лоскуты, сминает картину, как старый лист бумаги, оставляя уверенность лишь в одном — этого не было. Никогда не случалось. Женщина ничего не значит, мужчина никто. Островок суши тонет в небытие, становясь частью бездонной пропасти…
Серые стены налетают со всех сторон, снизу поднимается пол, сверху падает потолок. Ящик замкнулся. Детали вырисовываются постепенно: стеллажи, окно, дверь, столешница с ящиками и длинный стол по центру. На одном из стульев появляется старик. Он делает записи древней ручкой, слышен скрежет пера по твердой бумаге. Каждая новая буква стройна и точна, как штрих мастера, уникальна и в то же время подобна всем остальным. Раздается стук. Старик встает, открывает дверь, за которой видна лишь вечная пустота, говорит приветствие. «Ты должно быть Андрас, да?» Парень лет тридцати шагает в свет и нервно кивает: «Андрас Ланге, доктор Саммерс», — говорит он. — «Мне сказали прийти». Юноша выдавливает улыбку, хочет казаться таким же, как все. Хочет быть живым. Но внутренние раны настолько глубоки, чудовищны, настолько многочисленны, что видно их уже и снаружи. «Можешь звать меня Алан», — произносит старик и хлопает парня по плечу. «Хорошо. А вы меня — Энди».
Стены смыкаются, пол летит навстречу потолку. Фигуры неизвестных людей сжимаются в точку и растворяются внутри тесного коробка.
Сюжеты мелькают один за другим, палитрой чувств и ощущений разукрашивая опустошенный разум. Он видит комнату, уютный сумрак которой обещает покой и защиту, слышит чей-то голос, приятный и нежный. Делает вдох. Тягучий