По грехам нашим стр. 727
не продаюсь… и русский народ пока еще жив. – И пошел, приволакивая за собой вдруг онемевшую ногу.
– Остановись, Ростов! – как выстрелил в спину Легин. – Ты мне и такой нужен. Остановись…
Не остановился.
32С наплечными веригами, с несносными кровоточащими ранами от железа, все чаще уединенный и замкнутый, Евлогий по-прежнему жил в садовом домике. Сердце его, размягченное уединением и молитвами, омытое и очищенное слезами, все-таки никак не могло подняться до смирения.
Евлогий больно страдал, когда от него уехал Ростов, уехал не куда-нибудь, а на квартиру к единственной родной сестре. Не мог он и представить, что Ростов на правах сына живет в Степиной комнате. Ведь лиха беда – начало…
Страдал Евлогий и тогда, когда начались обыски, когда арестовали Осокина и повели прямое следствие по делу. Не раз его вызывали для дачи показаний – и он давал требуемые показания, потому что то самое показывал и сам Осокин; он и на суд вызван был свидетелем – с Мызниковой и другими – и все они не знали, как защитить обвиняемого, что сказать, о чем не говорить; слишком уж откровенным и открытым было дело. Осокин сам высвечивал любые подробности, никого не вводя в подельники, ни от каких обвинений не отбивался, и свидетели только подтверждали его показания.
И не было перед зданием суда правозащитных пикетов и дежурств, не было негодований «вражьих голосов»: тихо и без помех вломили Осокину срок на полную катушку. Тем самым делался вызов: ну, кто еще смелый на национально-патриотический самиздат?
И как же мучительно было все это переживать в бездействии, как мучительно было жить. Похоже, именно тогда, обессиленный, уже не могущий раздваиваться и сопротивляться, Евлогий и пошел на примирение и на смирение: строго воспринял монашеский обет… Он вовсе прекратил готовить себе пишу и питался всухомятку тем, что попадалось под руку; много молился; часто засыпал в верхней одежде; не замечал происходящего вокруг; забывал ко времени идти в церковь на службу – и за ним постоянно кого-нибудь присылали; в молитве нередко погружался в умиление – и как будто все дальше и дальше отделялся от суеты многогрешного земного бытия. Он даже не мог прочесть нашумевшую в Москве статью Ростова, после которой вдруг заговорили о новом имени в литературе. Он и это не воспринимал. Он уже решил, для себя приняв это решение, как только поднимется до возможности, то непременно примет схиму и затворится, чтобы общение с людьми не мешало бы общению с Богом. Ему представлялось, что это единственный путь во спасение.
И когда почтальон Шура кричала от огородной калитки: «Отец Евлогий, а Евлогий, вам туточки телеграмма, отец Евлогий!..» – он какое-то время не мог понять: а кого зовут? И текст телеграммы не враз воспринял, хотя текст был предельно прост: «Ростовым беда выезжай сестре Пантелеев». Евлогий стоял возле калитки и все перечитывал, перечитывал известие, не в силах понять, а он тут при чем…
– Господи, что там еще? – наконец с прояснившимся умом обронил он вслух и побежал, побежал к «скиту» – боком, боком, точно подстреленный.
* * *Ростова приняли в штат журнала, а уже через пару месяцев он фактически выполнял обязанности заведующего отделом. Это было воистину второе рождение человека – прихлынули недюжинные силы и