Под кожей (СИ) стр. 56
к своему месту, замираю статуей, глядя на него через разделяющие нас метры.
Вадим поднимает лицо, смотрит. Он может и не отвечать, все и так ясно!
— Да. Любил.
Это не терзает. Злость сильнее. Бешеная.
— Соболезную твоей утрате, — цежу я, направляясь к коридору, чтобы убраться отсюда раз и навсегда.
Балашов оказывается за моей спиной раньше, чем я успеваю это заметить. Дергает за локоть, разворачивая и толкая к стене. Его глаза лихорадочно блестят, дыхание тяжелое.
— Мы можем начать все сначала, — говорит он с нажимом. — Можем уехать. Мы втроем.
— Нас все время было четверо, — замечаю я с иронией.
— Ты была счастлива. Нет?!
— Это ты так думал! — Я со злостью толкаю его в грудь. — Отойди, Вадим… я хочу уйти…
— Чего бы ты хотела?! — требует он. — Ссор? Ебнутых эмоций? Трахаться с утра до ночи?!
— Я хотела, чтобы меня любили!
— Любовь — болючая зараза, Карина…
— Заткнись… — прошу я его сквозь слезы. — Не смей говорить со мной о любви. Ты засранец! — Толкнув со всей силы, заставляю его отойти на шаг, но он возвращается — на этот раз для того, чтобы обхватить ладонями мое лицо.
— Так достаточно крепко? — спрашивает Вадим, почти задевая мои губы своими.
— Отпусти… Балашов… — шепчу я, пытаясь вдохнуть.
В ответ он сминает мои губы своими…
Глава 31
Это чувствительно и тесно. И его руки на моем лице, и губы на губах.
Возможно, я никогда в жизни не чувствовала его так остро, как сейчас!
Каждой клеткой, каждым рецептором, но только ощущения не выбивают мысли из головы, а наоборот, заставляют их царапаться. Вонзаться в подкорку кусками битого стекла!
Вадим вдыхает носом и сильнее стискивает ладонями мое лицо. Пытается раскрыть языком губы, и эта попытка выбивает меня из оцепенения и транса, в который я провалилась на несколько секунд.
Зажмурив глаза, я луплю его кулаками по груди, а когда его рот становится еще агрессивнее — кусаю.
— М-м-м… — стонет Балашов, отдернув голову и схватившись за подбородок.
Моя рука взмывает вверх, и через секунду тишину нашего дома наполняет звон пощечины.
Когда этот звон смолкает, мы смотрим друг на друга бешено, но только мое бешенство окрашено злостью и стоящими в глазах слезами, а его… он сам не свой.
Взбудораженный, распаленный, агрессивный…
Шумно дыша, мы заполняем этими звуками тишину. Такую же злую и агрессивную, как мы сами.
— Дай пройти… — сиплю я.
— Я не хотел тебя унизить. Оскорбить, — вколачивает Балашов слова. — Никогда в жизни у меня не было такой цели. Мой поступок непростителен, но это… блядь… было важным для меня! Я не жду, что ты поймешь или кто-нибудь поймет. Я хочу, чтобы ты меня услышала. Ты дорога мне. Ты часть моей жизни. Я прошу тебя дать нам еще один шанс.
Его слова опутывают меня, как веревки. Я чувствую эти гребаные петли, и они ощущаются тяжестью, от которой хочется избавиться, ведь на меня снисходит понимание: как раньше уже никогда не будет.
Я и он… нас никогда не было!
Вся наша совместная жизнь была фальшивкой. Теперь, когда я в курсе, ничего не будет как раньше!
Мое припавшее к стене тело вибрирует. Я достаю из кармана пальто злосчастные ключи, бросаю их на пол.
— Я не хочу быть частью