Подвиг № 2, 1987 стр. 57
капитану.
— Я знаю, как с Трубецким получилось, — сказал толстяк, — князь был в доме батюшки, comme l’enfant de la maison. Он и сам, бедняжка, не опомнился, когда его нашли у тещи его, графини Лаваль, и объявили ему, что он выбран в диктаторы…
— Да я же говорю, — сказал гренадерский поручик, — что это неосмотрительность ихняя, спешка… Я это обсуждаю… Не связывались бы они с Трубецким, было бы больше толку…
— А графиня Лаваль, рассказывают, — засмеялся толстяк, — в это время сидела у себя и дошивала знамя свободы… Каково?
— Господа, не надо об этом! — взмолился Сереженька. — Вы пейте себе… Забывайте все… Я не люблю о неприятном… Не надо!
— Ах ты, моя дунюшка! — захохотал Бутурлин.
— Не-е-ет, — сказал Аркадий Иванович, — мой полковник — это вам не Трубецкой. Он бы сам себя диктатором нарек, случись что…
— Говорят, — продолжал толстяк, — еще за год до этой несчастной вспышки, он часто говаривал: «Maman, donnez moi de la foi. S’ai besoin de foi». He было ее у него, что ли?
— Матери раньше должно было бы этим заняться, — сказал Аркадий Иванович. — Вот вам и вера. Ах, но я любил полковника моего, да и сейчас люблю, верите ли… Вот крест святой. Ну все ему прощаю…
— Вы ангел, — засмеялся Бутурлин. — Неужто все?
— Все, — сказал капитан.
— А то, что он третировал, и его друзья? А замыслы его?..
— Все, все…
— Каков! — сказал толстяк с восхищением.
Они все так наперебой восхищались Аркадием Ивановичем, что нашему герою стало даже совестно, словно это ему курили фимиам, его на руках носили. Да, да. И каждый норовил чем-то выделиться из общего-то хора, какую-нибудь уж такую славу ему загнуть, чтобы все остальное померкло.
— Нет, вы только поглядите, — воскликнул Сереженька, — мы здесь считаем себя виновниками благоденствия, спасителями, а мы, черт возьми, ничтожества рядом с вами, господин Майборода! Вы нам всем нос утерли, утерли!
— Каков гусь! — сказал толстяк, хлопая Аркадия Ивановича по плечу. — Ты мне нравишься, Майборода… Дозволь, я тебя поцелую… Вот так…
— Нет, нет! — закричал Сереженька. — Это я его поцелую! — И он снова обхватил нашего капитана за шею, так что капитан побагровел.
— Я бы на его месте так не сообразил, — сказал Бутурлин. — Как он, ловкач, умно действовал, как тонко, бестия!.. Вы пейте, пейте, капитан, чего чиниться!
— Я не чинюсь! — хохотал Аркадий Иванович. — Я пью, господа. Мне с вами тепло… Ах, были бы мы в Линцах, верите ли, я велел бы в музыку ударить.
Пока там, у стола, продолжалось общее ликование и форменный грохот стоял вокруг, и звон, и свист, Сереженька подбежал, качаясь, к Авросимову и подсел к нему на тахту.
— Свет наш Ванюша, радость наша, а он и не спит, подслушивает…
Тут и Бутурлин подскочил, вцепился тонкими, холеными руками Авросимову в бок, стал щекотать его, приговаривая:
— А он не спит, не спит, штрафного ему, Ванюше, штрафного!
Принесли большой бокал с шампанским. Авросимов выпил его в два счета и готов был закричать от радости встречи, которая так трудно ему давалась нынче, да все ж таки ее не упустил…
— Откуда вы этого капитана раздобыли? — спросил его Бутурлин шепотом.
— Случай свел, — также шепотом отозвался наш герой, удивляясь серому цвету лица кавалергарда.
Тут ему снова поднесли, и он еще выпил. Теперь и в нем кровь заиграла,