Пойти и не вернуться стр. 30
слезящиеся глаза и взял с пола сапог с потянувшейся следом дратвой.
— Вот зашить надо... А вы, это, садитесь, — указал он на топчан, пристраиваясь сам на чурбаке возле печки. — Пока Бормотухин лодку пригонит.
Они сели, Зоська поближе к печке, Антон — у двери. Антон беглым взглядом окинул жилище.
— А где же начальник твой?
— А нет начальника, — сказал Петряков, с усилием прокручивая шилом дыру в заднике.
— Как? Был же сержант этот. Кажется, из десантников.
Петряков невозмутимо прокашлялся, сплюнул в угол за печку.
— Был. Попался сержант. Теперь я вот.
— Ах вон как...
— Так вот. А вы туда? — поднял он на Зоську измученный взгляд покрасневших от дыма глаз.
— Туда, — скупо подтвердила Зоська.
Петряков, сжимая в коленях головку сапога, тихо вздохнул:
— Да-а-а...
— А что? — не поняла Зоська.
— Да ничего, что ж... Вчера вон возвращались хлопцы из Чапаевского. Двое. Третьего привезли в дерюжке. Вот сапоги с него.
Зоська затаила дыхание.
— Что, убили?
— Убили. Две пули. Одна в грудь, другая в живот.
— Да, скверное дело, — поморщился Антон.
Зоська молча сидела, неприятно пораженная этой вестью, хотя, если подумать, чему тут поражаться? Мало ли где кого убили — шла война, и убивали каждый день сотнями.
И все-таки она чувствовала, что это, мимоходом сообщенное известие имело отношение и к ней, — наверно, убитый переправлялся на ту сторону у этого Островка, да и убили его где-то в тех самых местах, где предстояло действовать ей. К тому же упоминание о пуле в животе всегда вызывало у Зоськи противный озноб внутри. Больше всего она боялась именно пули в живот, хотя отлично понимала, что получить пулю в голову или в грудь нисколько не лучше.
Петряков с помощью самодельного шила и дратвы старательно чинил сапог, все время хрипло покашливая, и Зоська, глядя на его толсто обвязанную какой-то суконкой шею, спросила:
— У вас горло больное, да?
— Да уж больное, — сказал он, не отрываясь от своего занятия. — Застудил и вот... Видно, докашляю в эту зиму.
— Ну почему вы так? — удивилась Зоська, заслышав в его голосе нотки обреченности.
Петряков лишь отмахнулся рукой.
— А, все одно! Чем жизнь такая...
Антон в нетерпении резко встал с топчана и, пригнув голову под низким потолком землянки, выглянул в неплотно притворенную дверь, из которой несло ветром и холодом.
— Ну где же твой Бормотухин? Или ты перевезешь?
— Бормотухин перевезет. Он теперь перевозчик.
Антону явно не сиделось, да и Зоська едва терпела в этой прогорклой от дыма земляночке. Теперь ее, правда, растрогал обреченный вид Петрякова, ей стало жаль больного человека.
— Так, может, лекарство надо какое? Может, мед вам помог бы? — сказала она, настывшими руками поглаживая пригретое от печки колено.
— Какое лекарство! Мне уже ничто не поможет, придется того... Чахотка у меня, — просто сообщил Петряков и замолк, глубоко засунутой рукой нащупывая в сапоге конец дратвы.
Зоська смешалась, она не знала, что в таких случаях можно сказать человеку и чем утешить его. Да и следует ли утешать?
Исчезнувшая было собачонка, радостно заскулив, опять появилась под дверью. Антон выглянул наружу и отступил на шаг в сторону. Дверь