Пока подружка в коме стр. 328
с заинтересованными физиономиями собираются вокруг меня.
– Эй, Джаред, вношу поправку, – заявляет Гамильтон. – Это я, лично, швырнул телик. А вы с Ричардом, если память мне не изменяет, трусливо смотрели на мой геройский поступок с берега.
– Подвела тебя память,– качает головой Ричард. – Я, между прочим, сумел, мило улыбаясь, убедить полицейских, что ты просто жахнул с плотины здоровенный кусок подтаявшего льда. Они ведь заметили, что ты что-то там бросил. А вот Джаред и Пэм действительно отсиделись в кустах у стоянки. И заблевали там все по колено.
– Да это все твоя домашняя брага, Джаред, – кивает Пэм. – Просто жидкая чума. Так хреново мне никогда не было. Хуже метадона, а? А уж ты, Джаред, тогда так наклюкался, что в кои-то веки даже не пытался приставать ко мне.
Раз, два… и внимание моих друзей мгновенно переключается на редчайшее зрелище – целый сноп падающих звезд рассекает небо; из какой-то точки купола они разлетаются во все стороны, оставляя за собой полосы света – стропила по всему кругу. Такого явления на земном небосводе не было с 1703 года, тогда его можно было наблюдать лишь в южной части Африки.
– Смотрите, что творится, – завороженно повторяет Лайнус. – Вот он какой – День Триффидов.
– Что, все не терпится устроить нам световое шоу, подросток ты наш шестнадцатилетний? – улыбаясь, говорит мне Ричард.
Даже после недельного спектакля с грозовыми «спецэффектами» мои друзья не могут не поразиться этому зрелищу. Маленькая Джейн тянется ручкой к небу, словно это кто-то большой, добрый и одушевленный, а не пустота, частично заполненная светом. Джейн, последний гений планеты, считает звезды, но ее разум уже видит дальше и глубже, чем просто числа.
Дует ветер – он теплый, чем-то слегка пахнет, словно в метро, когда поезд гонит воздух по тоннелю впереди себя, – сладкий запах приключений.
– И вот мы снова здесь, – говорю я. – Нашего мира больше нет, наше время тоже кончилось.
– Какая тонкая ирония. Юморист
хренов, – огрызается Гамильтон.
– Да хватит тебе ёрничать! – обрываю его я. – Почувствуй хоть каплю драматизма происходящего. Вы ведь все уже заметили, как странно жить, когда мир кончился. Когда нет отсчета часов, нет времен года, нет календаря, никакого ритма. И вы правы: время – это изобретение человека. Нет людей – нет времени. Ноль и бесконечность сливаются воедино.
– Ха-ха. – (Это Гамильтон.)
– Почему перед тем, как все это случилось, – для наглядности я показываю на озаренный светом прах, оставшийся от нашего района, – ни у кого из тех, кого мы знали, не было ни одной свободной минуты? Все время тратилось на эффективную работу, карьерный рост, повышение результативности любой деятельности. Любое достижение прогресса в качестве побочного явления уплотняло время, жизнь каждого из нас становилась напряженнее, короче и безумнее. И вот теперь… теперь времени нет.
– Эй!…– слышится голос Венди.
– Что? – спрашиваю я.
– Да я не тебе. Просто хотела остановить Гамильтона. Он, по-моему, собирался выдать очередной циничный комментарий.
– Да ладно, ничего страшного, – говорю я. – Хорошо вспомнить старые добрые времена и побыть со старыми друзьями. А еще я хочу сказать, что нам просто повезло в том, что мы жили, где жили и когда жили. В те годы не было никакого Вьетнама. Детство продолжалось целую вечность. Бензин, машины, чипсы – всего было навалом, все