Политическая история Первой мировой стр. 358
к чему.
Итак, Ратенау погиб в июне, а в ноябре 1922 года пал (политически) и Вирт. Новым канцлером стал Куно. До этого Куно был генеральным директором «Линие Гамбург-Америка», то есть сподвижником Моргана. И правительство Куно начало широко саботировать репарационные поставки, вступив на путь той «политики катастроф», к которой призывал Стиннес.
Причиной такого внешне смелого поворота стало решение магнатов США и Англии, совпавшее с желанием Германии поскорее отстранить от активной европейской экономической политики победителя-аутсайдера – Францию. Надо было зримо, в какой-то шумной акции показать и доказать необходимость чего-то нового в послеверсальской ситуации. Скажу сразу, что этим «чем-то» должен был стать план Дауэса, дающий жизнь перспективному гибриду «троянского коня» и «дойной коровы».
Две названные цели были прозрачными, но, думается мне, что был тут и третий момент. Обостряя отношения между Францией и Германией, англосаксы вкупе с Кунами и Лебами исключали для Франции возможность реалистичной её политики по отношению к Германии. А ведь во Франции имелись деловые круги, которые строили планы такого франко-германского экономического сближения, где Германия виделась как минимум равным партнёром.
Нетрудно было понять, что динамизм Германии быстро отдавал бы ей уже «первую скрипку», а Франция взамен получала бы стабильное будущее, лишённое противостояния Германии.
В общем-то, для Франции это был разумный шанс сохранить в будущем пристойное положение в Европе и мире, не подпадая под англосаксонское влияние. И, конечно, Америке подобные поползновения надо было сорвать ещё до их внятного формулирования, ибо надо было думать уже о новой будущей мировой войне, где Франции опять предстояло с Германией воевать, а не сотрудничать.
Проведено всё было умело… В январе 1923 года французы и бельгийцы, ссылаясь на невыполнение Германией угольных и лесных репарационных поставок, оккупировали Рурскую область. Оккупанты ультимативно потребовали от представителей рабочих и директоров «дани» на 20 процентов большей, чем ранее, а за отказ угрожали военным судом, иными словами – расстрелом.
Ответом немцев стало «пассивное сопротивление»: добыча угля и работа предприятий не прекращались, но железнодорожники и рейнские водники парализовали транспортную сеть и прекратили вывоз сырья во Францию.
Тогда французы и бельгийцы вызвали своих железнодорожников. Сопротивление нарастало, останавливались уже заводы. Оккупанты дополнительно воспользовались услугами… поляков, которые тут же призвали военнообязанных и направили их в Германию для обслуживания рурской промышленности и транспорта. Одновременно Рур, где сосредотачивалось три пятых горного и горнозаводского дела страны, был отрезан от Германии.
И тут Берлин распорядился начать полный саботаж. Рабочие бездействовали, торговля замерла, чиновники бастовали. А жил Рур за счёт постоянных государственных субсидий. При этом угольные и чугунные «короли» Рура нередко платили рабочим эрзац-банкнотами собственного производства (всё равно деньги у рабочих шли только на продовольствие), а на бумажные марки субсидий в том же Берлине закупали фунты и доллары.
Рурская эпопея и добила марку окончательно, как того и хотел Стиннес. На 23 ноября 1923 года общая масса бумажных марок составила, по некоторым источникам, 224 септиллиона.
Сколько это в миллиардах, не скажу – знаю только, что нечто астрономическое.
Был у «рурского эпизода» и тот пикантный нюанс, что «пассивное сопротивление» рядовых немцев питали берлинские субсидии, а внешнее безрассудство Берлина, крутившего и крутившего печатный станок, питали из-за океана подсказки: «Сопротивляйтесь».
Расчёт был верный. В случае с Руром Германия