Политическая история Первой мировой стр. 406
в памяти моей, как запас сосисок для угощения немцев».
Но, во-первых, тон прокламаций говорил сам за себя, да и Давыдов, в общем-то, не фальшивил. Ведь ещё в записках о временах Тильзита (когда Наполеон разбил Пруссию и заигрывал с нашим Александром) Давыдов писал: «Впереди Россия с её неисчислимыми средствами для себя, без средств для неприятеля, необъятная, бездонная. Позади – Пруссия, без армии, но с народом, оскорблённым в своей чести, ожесточённым, доведённым до отчаяния насилиями завоевателей, не подымающим оружия только потому, что не к кому ещё пристать».
Уважение к Германии и понимание сродности её интересов с русскими интересами – налицо. «Пристать»-то Пруссии надо было бы к России при всех издержках такого союза.
Увы, путём взаимно обогащающего и взаимно дополняющего сотрудничества две страны, два народа не пошли. Только великие русские самодержцы – а было их после воцарения Романовых всего-то два: Великий Пётр Первый да Великая Екатерина Вторая – верно увидели интерес России в том, чтобы умно брать у немцев всё нам недостающее.
Александр Первый и Николай Первый этот принцип окарикатурили, отдав политику России в руки немецким по сути и духу графу Канкрину и графу Нессельроде – этому злому гению внешней русской политики.
Александры Второй, а потом и Третий не придумали ничего лучше, как сближаться с Францией.
Россия ослабевала, теряла лицо, и в крепнущей Германии начали развиваться настроения, не очень-то для нас полезные.
В 1880 ГОДУ гениальный русский мыслитель Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин путешествовал по Германии и там случайно познакомился с белобрысым юношей, принятым им вначале по виду за «скитальца из котельнического уездного училища». Но услышал он в ответ: «Я сольдат; мы уф Берлин немного учим по-русску… на всяк слючай!».
Великий наш сатирик писал: «Мы, русские, с самого Петра I усердно «учим по-немецку» и всё никакого случая поймать не можем, а в Берлине уж и теперь «случай» предвидят и учат солдат «по-русску»».
Писал Щедрин тогда и так: «Берлин скромно стоял во главе скромного государства. Милитаристские поползновения существовали в Берлине и тогда, но они казались столь безобидными, что никому не внушали ни подозрений, ни опасений, хотя под сению этой безобидности выросли Бисмарки и Мольтке…
Лучшее право старого Берлина на общие симпатии заключалось в том, что никто его не боялся, никто не завидовал и ни в чём не подозревал, так что даже Москва-река ничего не имела против существования речки Шпрее. В настоящее время всё радикально изменилось. Застенчивость сменилась самомнением, политическая уклончивость – ничем не оправдываемой претензией на вселенское господство».
Смену германских настроений Щедрин уловил прозорливо, а вот относительно неоправданности претензий был неправ. Претензии были-таки в определённой мере оправданы – не на «вселенское господство», конечно, однако на одну из ведущих ролей в мире – несомненно.
Сам же Михаил Евграфович оставил нам (в очерках «За рубежом») в качестве «информации к размышлению» знаменитый «Разговор мальчика в штанах и мальчика без штанов», без хотя бы частичного изложения которого (чисто щедринский текст я выделил ниже курсивом) мне, уважаемый читатель, обойтись невозможно никак!
А началось всё тем, что посреди «шоссированной улицы немецкой деревни» вдруг «вдвинулась обыкновенная русская лужа», из которой выпрыгнул русский «мальчик без штанов» для разговора с немецким «мальчиком в штанах».
Хозяин,